для гостей в игре организационное для игроков
  • Нужны в игру:

    Полезные ссылки для гостей:

    МИСТИКА • АВТОРСКИЙ МИР • ВЫЖИВАНИЕ
    активный мастеринг, сюжетные квесты, крафт, способности, перезапуск

    Нашему форуму 8 лет 4 месяца 2 дня.

    19/04/2020 Обновлён дизайн форума.
    Дискордия - архипелаг островов, скрытых от остального мира древними магическими силами. Здесь много веков полыхает пламя войны, леса изрезаны тропами духов, а грань между человеком и зверем небрежно стерта временем и волей богов.
  • Север
    неизвестно
    Юг
    ♦ на побережье +19°С, ветер северный, 17 км/ч
    ♦ в тропическом лесу +23°С, ветер северный, 8 км/ч
    ♦ вода +20°С
    Центр
    неизвестно
    Сезон "Зеркала"
    20 сентября 188 года, 12:00
    Обстановка на Дискордии стремительно и неумолимо накаляется, и у переселенцев создается впечатление, что все вокруг настроены против них. Животные отказываются идти на контакт, а люди, отрубив головы одному из гильдийцев и его коню, демонстрируют, что к дипломатии не готовы, и гостеприимством не отличаются...читать далее
    Запад
    неизвестно
    Восток
    неизвестно
    Атолл
    +32°С, полный штиль, безоблачно
  • АдлэрТарлахКаллисто
    модераторы


    Проверка анкет
    Выдача наград и поощрений
    Чистка устаревших тем
    Актуализация списков стай, имен, внешностей
    Разносторонняя помощь администраторам с вводом нововведений
    Помощь с таблицей должников [Тарлах]
    Мастеринг — [GM-Ad], [GM-Tarl], [GM-List]
    Кай Фридлейв
    администратор


    ● VK — kaidzo ● Discord — Kaidzo#3711
    Организационные вопросы
    Разработка сюжета
    Координация работы АМС
    Гайд по ролевому миру
    Обновление сеттинга и матчасти
    Решение межфорумных вопросов и реклама проекта
    Проверка анкет
    Выявление должников
    Разработка квестов
    Выдача поощрений и штрафов
    Организация ивентов
    Мастеринг — [GM-Kai]
    Альтраст
    Хранитель Лисьего Братства


    Проверка анкет
    Гайд по ролевому миру
    Выдача поощрений
    Обновление матчасти
    Организация игры для лис
    Мастеринг — [GM-Trast]
  • Победитель Турнира
    Ник
    описание достижений
    Чемпион Последнего Рая
    А д л э р
    ● 42 поста в локационной игре и флешбеках
    ● Активное ведение трех персонажей
    Важные текущие квесты:
    Цитадель
    ...на Острове, куда они приплыли — цивилизации в понятии прибывшего с Большой Земли не наблюдалось. В наличии имелись лишь обозлённые аборигены, застрявшие где-то на средневековом уровне.
    Две стороны одной медали
    — Приветствую, и поздравляю. Вам повезло чуть больше, чем компании людей, попавшей в плен к Цитадели. Хотя... тут уж как посмотреть...


Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Яндекс.Метрика
ПРАВИЛА ОЧЕРЕДНОСТИ
В очереди указываются все игроки, которые находятся в локации. Все, чья очередь еще не наступила, выделены серым цветом.
имя - очередь этого игрока
- очередь сюжетной игры / переполнение локации (5 дней на пост)
- очередь обыкновенной игры (7 дней на пост)
имя - игрок временно вне игры
>> имя - персонаж ожидается в локации
[имя] - персонаж отыгрывается гейм-мастером

Уважаемые игроки! Не забывайте входить в систему (примечание: вход возможен не на всех мобильных устройствах) перед тем, как начинать игру, иначе ваши посты не засчитаются или отпись вовсе будет невозможна. Для входа в систему нажмите кнопку в левом нижнем углу экрана. В ходе действий по дальнейшей инструкции кнопка станет белой. Если этого не произошло, обращайтесь в данную тему .

Последний Рай | Волчьи Истории

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Тюрьма

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

https://i.imgur.com/F9bUgAN.png
Достаточно крупный комплекс, рассчитанный примерно на три тысячи заключенных, хотя если пренебречь их комфортом, можно вместить в несколько раз больше. На первом этаже располагаются камеры тех преступников, которые осуждены за мелкое хулиганство, драки, воровство, и другие, не самые тяжкие нарушения. Остальные же находятся ниже, в подземных катакомбах, за огромными стальными дверьми, открыть которые могут лишь три человека. Они дежурят посменно, и имеют право убить любого, кто покажется им подозрительным. Камеры заключенных не представляют из себя ничего интересного - в основном, это небольшие помещения, в которых есть койка, маленький столик, и туалет, закрытый стенкой от публики. Пищу приносят раз в сутки, днем.
На втором и третьем этаже оборудованы кабинеты тех, кто работает на территории тюрьмы, а также зоны отдыха персонала, медпункт, несколько пыточных камер, допросная и библиотека с досье заключенных за все годы существования Цитадели.
Снаружи, со стороны центрального входа, плиткой выложена широкая тропа, по которой могут ездить повозки. С внутренней стороны, вдали от людских глаз, находится закрытая зона в которой приводят в исполнение часть смертельных приговоров - расстрел, четвертование, повешение или отсечение головы. Тела часто скармливаются собакам в соседней псарне, либо выбрасываются в океан, который находится прямо через забор. Преодолеть его сложно, но возможно, и попытки к побегам предпринимались, однако с внешней стороны комплекса практически постоянно дежурят акулы, невольно выполняя роль надсмотрщиков за теми, кто решится вплавь бежать из Цитадели. Взамен они получают часть заключенных, а также погибших животных как с территории комплекса, так и с других районов города.
Сама тюрьма огорожена по всему периметру. С запада, севера и юга - кованным забором, так как поблизости находятся другие здания. С восточной стороны - большой каменной стеной, которая обозначает границы Цитадели и отгораживает ее от океана, волн и ветров.
На всей территории тюремного комплекса специальным отрядом ведется круглосуточное наблюдение. Эти люди обладают расширенными полномочиями. Поймав беглеца или незваного гостя, они имеют право сделать с ним все, чего захочет их душа, и никакого наказания, даже за самые жестокие или унизительные вещи, не предусмотрено. Если беглец или незваный гость выживает после встречи со стражей, его приговаривают к смертной казни, которую выбирает главный смены, раскручивая то, что местные называют "колесом смерти". В отличие от заключенных, вторженцев или беглецов казнят публично, на центральной площади, после чего сжигают, считая, что есть мясо такого человека не могут даже животные. 

Коридоры изнутри

https://i.imgur.com/URWOj1V.png

Флора и Фауна

На территории тюрьмы водится огромное количество, мышей, крыс и разного вида насекомых. На чердаке обитает семейство летучих лисиц, а также различные птицы - воробьи, вóроны, голуби, которые устраивают себе ночлег в расщелинах старых каменных блоков. Помимо дикой живности, в тюремном комплексе хватает домашних животных - кошки, собаки, лошади. Первые контролируют популяцию крыс, мышей и птиц, тогда как собаки применяются для охраны, поисковых работ, задержания и во время транспортировки. Лошадей, собственно, и используют как главный транспорт. С их помощью в комплекс привозят самих заключенных, а также бумаги, продовольствие, и работников. С юга к тюрьме примыкает конюшня и псарня, с востока, через стену, находится открытый океан, где постоянно дежурят акулы разных видов и размеров.


Ближайшие локации
------------------ ♦ ------------------
↑ Север | ??? (Расстояние Неизвестно)
↓ Юг | ??? (Расстояние Неизвестно)
← Запад | ??? (Расстояние Неизвестно)
→ Восток | Океан (Через ограждение)
Юго-Восток | ??? (Расстояние Неизвестно)
Юго-Запад | ??? (Расстояние Неизвестно)
Северо-Восток | ??? (Расстояние Неизвестно)
Северо-Запад | ??? (Расстояние Неизвестно)

NPC

?

?

?

+2

2

--->> Вне игры

Игровой сезон «Зеркала»
20 сентября, 188 год

Повозка двигалась медленно, позволяя рассматривать город через решетку, да крупные прорези между старыми, потертыми досками. Кай старался запомнить максимум из того, что попадалось ему на глаза, но информации было так много, что мозг, казалось, не успевал ее обрабатывать. Голова раскалывалась, а перед глазами мельтешила то одна улица, то другая. Одно Кай мог сказать точно - этот город был намного крупнее того, где он родился и прожил свою жизнь. И это касалось не только размеров улиц. Людей здесь было значительно больше, и дома, в отличие от хижин на старом острове, казались массивнее. Ничего удивительного в этом не было - почти все постройки были каменными, и деревянных зданий было значительно меньше. Этот город, который, как уже понял Фридлейв, назывался Цитаделью, был удивителен. Дома из черного и черно-серого камня, не выглядели мрачными - черепица была добротно окрашена в золотой или красный, видимо, в какой-то последовательности. И даже на самых мелких улицах в небо рвались деревья, создавая тень. Скорее всего, солнечных дней здесь было достаточно много - во всяком случае, именно об этом подумал Кай, вспоминая жару тропического леса.

Несмотря на то, что его перевозили, по видимому, как преступника, гильдиец обратил внимание на то, что окружающие его присутствие игнорировали. Никто не всматривался в повозку и даже не оборачивался, будто подобные задержания здесь - что-то повседневное и обыденное. Впрочем, люди здесь выглядели точно так же, как и сами переселенцы. Разве что, значительно чаще попадались темнокожие и мулаты. Да и одевались местные намного симпатичнее. Большего Кай сказать о них не смог бы, а слова улавливал с большим трудом - на улице стоял постоянный шум. Болтовня людей, лай собак, цокот и ржание лошадей, телеги с которыми мелькали повсеместно. Все это дополняли крики детей и каких-то неведомых птиц, поэтому, как не старался брюнет зацепиться хоть за какой-то диалог, усилия были тщетными. А в какой-то момент повозка и вовсе свернула в темную подворотню и встала. Задавать вопросов не пришлось - единственную, заднюю дверь открыл сопровождающий охранник, и, забравшись внутрь, небрежно накинул на голову гильдийца плотную черную ткань, через которую ничего видно не было. Руки переселенца были связаны за спиной, а ноги скованы цепью, однако он все еще мог сбросить ткань, если бы потерся головой о пол или стену. Это была первая мысль, промелькнувшая в сознании юноши, но ее мгновенно пресекли, пропустив под его руками какие-то веревки и связав их за спиной. Эта конструкция намертво удерживала "мешок" на голове, не позволяя его снять, но оставляя возможности для дыхания.

- Давай без глупостей, малой. Рано тебе еще голову терять, - с какой-то ноткой сочувствия произнес мужчина и, положив руку на закрытую тканью голову Фридлейва, слегка потрепал ее, как-то по-отечески. После чего вздохнул, и вышел. Кай ничего ему не ответил, но если бы мог посмотреть в глаза, то одним своим озлобленным взглядом поставил бы точку в этом коротком разговоре. Ему не нужна была жалость со стороны местного, который собственноручно сковал ему руки и ноги, а теперь, по видимому, вез то ли на убой, то ли на очередные исследования, которыми переселенец был уже сыт по горло. Он решительно не понимал, что именно местные так хотели выяснить, и что они искали, но на его вопросы никто не отвечал и на полноценную коммуникацию можно было, пожалуй, не рассчитывать.

С завязанными глазами оценивать время было тяжелее, да и брусчатка сменилась укатанной землей, а затем снова камнями - невозможно было даже предположить, насколько быстро они ехали. Под равномерный цокот копыт юноша успел даже опуститься в полудрему, но был резко вырван из нее, когда с диким скрипом начала открываться какая-то огромная дверь. Брюнет даже не предполагал, что это кованные ворота единственной городской тюрьмы, но точно знал, что они прибыли - повозка проехала еще совсем немного прежде, чем окончательно остановиться.
- Подождем здесь. Спустится - заберет, - спрыгнув на землю, и, судя по звуку, протяжно зевнув, произнес тот самый мужчина, что присматривал за перевозкой пленника. Здесь его должны были встретить, а уж что дальше делать - это уж на усмотрение руководства. Допросная то будет, или камера - что то дерьмо, что это. Вздохнув, и прислонившись спиной к повозке, мужчина на секунду задумался.
- Интересные вы все же, как ни крути. Не дай им повода пристрелить тебя, малой.
- Откуда такое беспокойство? - небрежно бросил Кай, запрокинув голову назад.
- Из чистого любопытства. Нравитесь вы мне. Все вы. Я бы послушал о вашем острове...

+7

3

--->> Вне игры

Игровой сезон «Зеркала»
20 сентября, 188 год


Вот, я в разладе с самим собой.
Тревога, как наголодавшаяся кошка, вылакала меня до дна: то затихала, сворачиваясь в тугое кольцо, то вновь принималась терзать грудину изнутри своим шершавым языком. В кожу впились клыки дурных предчувствий. Когда я вообще в последний раз спал? Я почти потерял счет времени.
«Немудрено. Ты противостоишь течению перемен, Таормино…»
Мне, измученному, истрепанному, всегда хотелось только порядка и покоя. Не для себя – нет, нельзя же думать только о себе, самолюбие портит нрав – нарушается внутренняя центровка, как у негодного огнестрела, - а для тех, кто, как и я, однажды полюбил постоянство и единообразие каждого дня.
Перелицовка устоявшегося причиняет мне живую, почти ощутимую боль. Наносит глубокие раны. Порождает глухую ярость. Сколько себя помню – всегда отличался к этому необычайной чувствительностью. Ветер перемен хлестал меня особенно нещадно – но до сих пор мне доставало сил ему противостоять. Найду в себе силы и теперь. Как-то же надо жить…
События последних дней все чаще склоняют меня к размышлениям. Я оглядываюсь на спасительное величие своего дома – но впервые вижу лишь тьму и неясность мутной воды. Никто из ныне живущих не смел даже помыслить о том, чтобы пройти через пояс штормов и покинуть остров; приходящие же суда касались его земель жалкими обломками. Истина, сторицей оплаченная попытками бессчетных смельчаков и их загубленными жизнями…
…но вот, перед моим мысленным взором - три корабля, прошедшие сквозь буйство слепой стихии. Что это – случайность? Или исключение, первое из многих, но обреченное однажды стать закономерностью?
Чудны дела твои, Дискордия, Потерянная – и обретенная вновь. Твоя история написана кровью множества поколений. Сквозь века и доныне протянулись ровные ряды букв, слово за словом, строка за строкой. Но теперь незыблемые истины поруганы; перепутаны древние страницы твоей вечной книги…
«Дискордия, позволь сынам Цитадели исцелить тебя, смешав кровь инородцев с морской пеной, пересыпав их кости песком и пеплом…»

Вот, я черный росчерк в оконном проеме.
Я закрываю глаза, плотно смеживаю веки, не желая видеть ни подъезжающей повозки, ни ее груза, ставшего моей болью, моей раной, и – отныне - моей обязанностью. Я предпочел бы, чтобы его и вовсе не существовало, вопреки доводам рассудка – однако мне не изменить того, что уже состоялось. Не в моих силах развернуть время вспять и притопить клятые корабли еще на далеком подходе. Отрекайся – не отрекайся, а свершившегося не изменишь. И все же есть то, что пока еще в моей власти…
«Долг, право, обязанность…» - выводит набат в моей голове.
В моих руках - морской пришлец. Узник, воспитанник, живое сырье для нового человека. Во всем, что касается сырья – Цитадель остается неизменно практичной.
Не скрою, мне показалась опрометчивой та спешка, с которой решено было приобщать его к нашему порядку. Мерило успеха – осведомленность. Пока известно было слишком мало, а риск был слишком велик – но не мне судить чужие приказания.
А потому моя обязанность – выдернуть из его сердца сорную траву чуждых обычаев и привить почтение к нашему закону; вымарать в его книге ненужные, неверные строки и сложить повесть жизни заново. Мое право – обтесать его до крови, чтобы затем воссоздать на положенном ему месте. А пока этого не свершилось, мой долг – надежно удерживать его под каменным сводом тюрьмы.
Не хочу даже мыслить о том, что случится, если весть о кораблях и инородцах вдруг вырвется наружу – и, как норовистый конёк, пронесется по улицам. Город лишится сна. Жизнь, идущая положенным чередом, вывернет свой сустав. Ненадолго – но все же…
Я, и все сопричастные, надежно сохраним эту тайну. Укроем неведением простой народ, оберегая его от суетности и тревог. Надежно сомкнем уста пустословов и несогласных. Все будет так, как и было. Все будет по-прежнему. Ради этого стоит засучить рукава, замарать свои руки. Не забыть бы только по пути завернуть и сдать разрешительные бумаги на руки Старшему – мне нужны полномочия, подтвержденные установленным порядком.

Меня знобило вопреки погоде. Сердце будто подошло к горлу – недолго его и выблевать. А вместе с ним – всю эту тошнотворную неустойчивость.
Вот, я кутаюсь в черноту своих одежд, ища спасения от холода собственных мыслей – и спускаюсь по ступеням, пересекая сплошной коридор – мрачный, как вся моя жизнь. 
Нож в рукаве, пистолет у пояса – я не полагаюсь на них, но все же не забываю об осторожности. А о чем забываю, так это о будничной маскировке - и конвоиры, покорно следующие рядом со мной, отводят глаза, стараясь не касаться взором моего лица.
Наша триада, как траурная процессия выплывает на улицу. Все происходящее похоже на ритуал, священнодействие, замкнутое на единственном узнике, как на резном изображении какого-нибудь божка. От этих мыслей мне разом смешно и горько.
Оканчиваю свой путь у крыльца, свечу бумагами извозчику – мол, ныне я управомочен разрешать это дело. Его работа на этом закончена, моя – только начинается. Даю отмашку – конвой выволакивает узника из повозки, и, надсадно дыша, втаскивает в здание – вперед, по коридору, вверх – по лестнице. Маршрут, отработанный десятилетиями…
Сейчас – они мои руки. Я не хочу прикасаться раньше необходимого. Я хочу повременить, разглядеть все со стороны.
Душевное неприятие усиливало грубость телесных движений. Конвоиры вышагивали размашисто и гулко, вдвое против обычного. Это – своего рода возмездие за растревоженность. Дай им хоть каплю вольницы – вовсе затоптали бы насмерть.
Эхо шагов топтало узника за них.

В допросную захожу первым – наклонившись при входе, чтобы не задеть притолоку. Мимопроходя хлопаю на столешницу дубликат хиленького досье – всего-то несколько страниц, исписанных чьим-то неровным почерком. Конвой водворяет узника в помещение и замирает, выжидая моих указаний.
Вот, прямо передо мной – мое новое дело, мой новый воспитанник. Нас связывает куда большее, чем мне бы хотелось. Следуя приказу и велению долга, я разрушил свое одиночество, и теперь собираюсь делить с инородцем пищу рассудка, сплетение слов и фраз. Перевоспитывать его в человека. Ковать новый нрав. Тонкая ручная работа, каждое отработанное повиновение – как отдельный маленький шедевр…
- Снимите, - киваю на полотнище, стянувшее узнику лицо,– и прочь.
Хотел бы я видеть за чернотой ткани привычно ошарашенные, помутившиеся от страха глаза, вот только чутье подсказывает – сейчас я буду смотреть в другие. Недолог срок - проверю свое предположение.
Мне сложно найти верное слово, которым я могу его описать. Уже не юнец, но еще не мужчина. Опасная самая пора. На вид кажется угрюмым, как пойманный зверь. И как зверь же - диким и неподатливым.
- Откуда ж ты такой ярый, м?  - говорю и ощущаю внутри любопытное шевеление души. Мысли у него в голове не такие, как наши мысли; чувства в сердце не такие, как наши чувства… а я предпочитаю доподлинно знать, с кем имею дело, за что берусь. Выдержки из досье для меня мало определяют человека. Я складываю образ из иных деталей – движений, манеры говора, течения рассуждений – а не только из строк. Так мне завсегда бывало понятнее и сподручней.
- Ну, и что ты чувствуешь теперь, когда увидел Цитадель? – скрежещу, как несмазанная петля, и тут же чувствую в теле такую щемящую нежность, словно слова мои – о жене или собственной дочери.
«Совсем сдурел ты, Теодоре, размяк в своем умилении. Да и дочери у тебя никогда не было…»
Медленно обхожу инородца по дуге, внимательно вглядываюсь – но уже не в черты его облика. Я ищу, нащупываю предел. То, что есть у каждого, у любого. Прикидываю болевые точки. Хочу понять, где можно надавить так, чтобы он раскололся до самой задницы, рассыпался на части.
Я хочу изучить эту рану, чтобы понять, как ее исцелить. Но на это мне нужно чуть больше времени, чуть больше знания.
Долго молчу, прикидывая, взвешивая, что говорить.
- Вот как мы поступим. Я задам тебе несколько вопросов. Если ответы будут нормальными, так уж и быть, можешь попытаться задать мне свои. Будешь дурить – ну так и я в благородство играть не стану. Так понятно?
«Будь спокоен при новом ветре, Таормино. И проверь-ка путы на руках, поправь сбившиеся узлы. Тебе не нужны неожиданности.»

Отредактировано Таормино (2020-02-04 08:44:14)

+6

4

Город тонул в пороках, стремительно и неизбежно, из поколения в поколение опускаясь все ниже и ниже, скатываясь от цивилизованного общества к звериному варварству, слепому консерватизму и грязному, пьяному сексу. Он никогда не был образцом для подражания, но тем, кто всю свою жизнь прожил на старом острове, сравнить свой быт было не с чем. Законы совета и гильдии казались незыблемыми, хоть и не всегда верными, а закон джунглей, от которого отделяла дырявая, наспех сколоченная стена, был вечным, как само мироздание. И пусть она удерживала снаружи диких зверей, она не могла защитить от тех чудовищ, что обитали внутри поселения - самих людей. Проезжая по улицам Цитадели, Кай видел, как велика была пропасть между двумя общинами. В техническом плане, в культурном, но куда больше в нравственном. Глаза у местных были совсем другими. Пустыми. В них не было того, что было так привычно и знакомо в Городе. Среди пороков, пыли и грязи, жители старого острова смогли сохранить в себе тонкую связь между человеком и зверем, между собой и островом. Местные жители были этого лишены. Это чувствовалось в их повадках и мимике - в каждом, даже самом кратком движении. Те, кто топтали брусчатку Цитадели, бойцами не были. Среди них наверняка были люди, способные постоять за себя и за свой дом, но это были не те люди, которых удавалось рассмотреть сквозь решетку. Этим переселенцы отличались от жителей Цитадели - они никогда не разрывали связь со своим прошлым. С тем временем, когда каждого ребенка учили держать оборону. Они всегда были настороже. всегда подозревали, всегда держали нос по ветру. Пусть Город и тонул в пороках, алкоголе и разврате, сейчас Кай как никогда сильно был ему благодарен. За школу жизни, за железную волю, за умение постоять за себя, но главное - за умение смотреть в глаза зверю без страха. И не важно, внутри городских стен, или снаружи...

Брюнет не сопротивлялся, когда его волокли наверх. Даже несмотря на то, что ущемленные достоинство и гордость пылали сильнее лесного пожара, Фридлейв прекрасно понимал, что не сможет сбежать. У него скованы руки и ноги, а местность ему все еще абсолютно незнакома. Эффективность побега во многом зависит от знания местности, защитных объектов, количества препятствий и охраны, а охотник никакими из этих данных, к великому сожалению, не располагал. Он прекрасно понимал, что мог бы получить хотя бы часть из них, просто согласившись на сотрудничество. Возможно, тогда его бы не тащили наверх, как мешок картошки, а позволили бы нормально подняться, как дипломату, не пленнику. Сложность заключалась в том, что никаким дипломатом Кай от роду не был. Обладая сердцем бойца, он привык сражаться, но никак не преклонять голову и вылизывать чужие башмаки. Можно было затолкать в задницу гордость и чувство собственного достоинства, но невозможно подавить саму свою суть. Однажды он уже рискнул пойти на подобное, там, в лаборатории, в разговоре с Алисой. И навсегда для себя уяснил - лучше погибнуть, оставшись собой, чем поддаться врагу и прожить свою жизнь с позором. Охотники регулярно гибли на охоте, и каждый раз, покидая родные стены и выходя на зверя, он понимал, что может не вернуться.

Ткань с головы сорвали достаточно резко и неожиданно, чтобы брюнет слегка поморщился - из кромешной темноты он вынырнул в освещенное помещение. И хотя источник этого света не был сильным, юноша все же на мгновение прищурился, фокусируя зрение на своем новом собеседнике. Это, определенно, была уже не Алиса - мужчина, что находился в допросной, был чертовски уродлив. То ли его добивала холера, то ли в бою его бросили как пушечное мясо под стаю собак... Признаться, это не имело сейчас никакого значения. На старом острове хватало калек, медведи да тигры легко превращали человеческое тело в кашу. А если удавалось выжить, то блистать на модном показе было уж точно не суждено. Фридлейв не выразил никакого отвращения. Он не насмехался, не испытывал жалости, но в равной степени не испытывал и страха. Прямой, холодный взгляд был направлен в упор, в глаза местного, и это была далеко не искусственная, наигранная смелость. Не маска, надетая, чтобы кого-то в чем-то убедить. Кай действительно не испытывал ни тени страха, ведь за свою недолгую жизнь он успел повидать существ и пострашнее заморского самоуверенного ублюдка.
- Отвращение. И жалость, - пропустив первый вопрос, уверенно произнес охотник, не мешкая с ответом ни мгновения. Он уже давно понял, какие эмоции у него вызывают местные жители и весь этот город в целом. Пусть пока опыт взаимодействия не был большим, но для того, чтобы сложить впечатление, достаточно и пары знакомств. Не совсем удачных, правда... Но, пожалуй, оно было и к лучшему. К врагам нельзя испытывать и капли положительных эмоций, иначе в самый нужный момент рука дрогнет, и палец не сможет нажать на курок.
- Вот как мы поступим. Ты засовываешь свои вопросы себе же в жопу, и мы переходим к моменту, когда я отказываюсь с тобой сотрудничать. К чему эти формальности и сложности, если можно сразу перейти к тому, что в любом случае неизбежно? Избавь меня от своей дешевой игры в благородство - даже не дослушав длиннющее предложение местного надсмотрщика, практически выплюнул Фридлейв. Он долгие годы проработал в гильдии, и видел, как обходятся с пленниками после того, как получат всю необходимую информацию. В лучшем случае, они постепенно издыхают в своих камерах, внезапно подхватив таинственную болезнь. В худшем, от истощившегося источника информации избавляются открыто, легко выискивая, какие преступления ему еще можно пришить. Пленники представляют ценность до тех пор, пока они хоть что-то знают, но боли и страданий можно избежать только если стереть язык, надраивая пленителям башмаки.

Люди любят унижать других людей, и, как показал недолгий опыт проживания в Цитадели, местные на этом собаку съели. Вот только им чертовски не повезло с добычей. Попадись им в руки обычный горожанин, быть может, управились бы с получением сведений намного быстрее. Охотники иначе относились к боли. Выходя один на один со зверем, ты никогда не должен испытывать страх. Животные чувствуют его лучше любого урода в фуражке, и атакуют. Гильдийцы всегда шагали в ногу с опасностью и болью. Они росли, всматриваясь в глаза смертоносных хищников чаще, чем в глаза родных и близких. Они сражались с теми, кто не знает законов и бьется без правил. С теми, в ком горит первобытный дикий огонь, гораздо более древний, чем сам человек. И сейчас, смотря в глаза этого странного мужчины, Кай видел перед собой очередного зверя. Гораздо более изощренного и умного, но лишенного той прыти и духа, который несет в себе житель диких земель. И если уж и был охотник благодарен за что-то старому острову, так это за школу жизни, за железную волю, за умение постоять за себя, но главное - за умение смотреть в глаза зверю без страха. И не важно, внутри городских стен, или снаружи...

+7

5

Вот, передо мной – узник, инородец, пришлец с моря, мой новый воспитанник.
Мы начинаем наш незримый поединок, наш диалог.

Вот, я принимаю первый удар. С безмолвным достоинством, без трепета и страха, встречаю взгляд, изостренный как лезвие клинка.
«Проверяет меня на устойчивость, на умение держать оборону. Выискивает слабину, хе-хе.»
«Неплохо… очень даже неплохо…»

Не отводя взора, едва различимо кривлю рот в подобии горькой усмешки, и коротко киваю. Удостаиваю молчаливого уважения его попытку противостоять. Я не питаю иллюзий сострадательности, мои глаза не застит обманчивый сумрак высокомерия, а потому я отчетливо вижу, с кем имею дело, и даю инородцу понять – я его оценил, приметил, запомнил. Это хорошо. Теперь он вряд ли затеряется в безликой толпе прочих пленных, и, быть может, со временем пойдет чуть дальше, чем остальные.
Вместе с тем приметил я и крепость его нутра, обозначил для себя его зримый контур. А вот это плохо. Потому что разговор нам отныне предстоит куда более серьезный и обстоятельный.
Я молчаливо признаю его силу, но не уподобляю как равного себе. Ибо я – хранитель порядка, полнородный сын дискордийских земель, и это добавляет мне неоспоримой весомости. Под защитой стен Цитадели я нахожусь в своем праве. Пришлецу, приплывшему издалека, лишенному дома и преемственности, тут нечего мне противопоставить. Здесь между нами простирается пропасть.
Признаюсь, не покривив душой – мне пришлись по нраву и это отчаянное усилие и брошенный мне вызов. Редко кто из пойманных в ловушку тюремных стен решается поднять голову и устремить свой взор в глаза Смотрителя – потому что боятся увидеть в них неотвратимое приближение уготованной им доли.
Иные не способны на сопротивление вовсе – и ломаются еще раньше, чем за их спинами успевает затвориться дверь камеры. Ломаются раньше, чем к ним прикоснешься. В подобных нет ни отчетливой формы, ни величия духа.
— Отвращение. И жалость.
«…ах, вот ты мне и открылся. Промах!»
- Ты меня разочаровал. Глубоко разочаровал, — легкая улыбка чуть явственней взыгрывает на моих губах, слегка приобнажая щербатые клыки, — И, говоря по правде, мне это не нравится.
… и дело сейчас вовсе не в оскорблении того, чему я отдал свое сердце и душу, хотя ранее мне доводилось лишать жизни и за меньшую дерзость.
Самоуверенность – слепое пятно, которое имеет свойство стремительно шириться. И в которое не преминут ударить, если о нем удастся прознать. Жалость и отвращение притупляют бдительность, приучают сражаться небрежно, вполсилы. Рано или поздно и вовсе перестаешь ждать удара.
Презрительная мерка имеет паршивое обыкновение коснеть, не меняясь со временем, а противники – наращивать свою мощь. Кем бы ни был твой враг – необходимо помнить - он опасен, ибо, чувствуя твое превосходство, он будет сражаться с тобой на пределе своих усилий.
Мне казалось, узнику достает разума это осознавать. В противном случае он либо глупец, либо необычайно удачлив. Впрочем, я готов списать эту браваду на юношескую самонадеянность и недостаток жизненного опыта. Побарахтается с мое - хлебнет лиха, выучится, если только не распрощается с жизнью раньше.
Дерзость понуждает его жаждать гибели - будто смерть сможет возвысить его и над собственным заключением, и над палачами. Ошибочное уверение. Впрочем, не будь у меня четкого воспрещения – инородца бы уже не смогли отыскать среди живых.
А до поры моя рука, занесенная для смертельного удара, не найдет себе цели - покуда его жизнь уберегает слово тех, кто властен и над моей жизнью…
Смерти боятся те, кто страшится потери. Что ему терять, кроме самого себя? Есть вещи страшнее смерти.
Я не увидел ничего нового из того, что он так стремится мне показать. Ничего нового из того, что я уже не видел бы ранее. Над горделиво воздетой головой моего воспитанника реет вполне заурядный штандарт смелости. Быть может, чуть шире его полотно, чуть красочнее орнамент, а древко чуть сильнее утоплено в землю, и тем не менее...
Что же, я посмотрел на него – и больше он мне не интересен. Время основательно приниматься за работу.
Я хочу вернуться в мир, подчиненный порядку и одномерности – мир, который мне знаком и понятен. Чем скорее управлюсь здесь – тем быстрее в моей душе и вокруг меня воцарится вожделенный покой.

Нарочито медленно обхожу пришлеца со спины. Его дерзким словам не под силу сбить мой шаг с привычно налаженного ритма. Сейчас я - очевидность которой ему не удастся избегнуть. Он не сможет от меня защититься – а потому беспомощно дразнит словами.
«Противостояние заранее лишено смысла. Не навязывай мне своих правил – они не возымеют надо мной власти. Что мне твоя справедливость, что мне твои слова – колебание воздуха, тщетное возмущение гнойной раны? Я пришел исцелить ее, а не искать соглашений с болезнью.»
Оставь рану недолеченной – и, рано или поздно, все тело окажется во власти мора. Этот один – всего лишь предтеча грозящей нам всем беды.
Я усмиряю тихое негодование, и продолжаю исправно выполнять свою работу.
«Ты прав, считая, что уступки и ветер слов не избавят тебя от боли. И ты ошибаешься, думая, что сейчас мне взаправду необходимо твое сотрудничество. Для меня это не самоцель, а лишь способ рассмотреть тебя поближе, осознать, с какой стороны лучше взяться за порученное мне дело.
Созидание жестоко. Преображение болезненно. Когда я придам тебе нужную форму – ты пойдешь на сотрудничество добровольно, потому что это станет твоим новым смыслом. Путем, на который я поставлю тебя. Повязанный воедино с Цитаделью, ты и сам уже не сможешь поступить иначе.
Я придумаю тебе новую жизнь, исполненную молчаливой покорности.
Зароню в опустевшую, очищенную почву зерно – и росток уклада, со временем набирая силу, обживет твое тело и душу. Тогда ты сам преклонишься перед верховодящей мощью, которая однажды воздвигла Цитадель…»

Я вышагиваю по окружности, неотрывно вглядываясь в обличие инородца. Так скульптор примеривается к плотности камня – а после удар за ударом рождает в нем новые черты.
Я остро ощущаю его сердце – маленький, налитый храбростью рубин.
Превосходный материал. Твердый в своем непокорстве, однажды он будет служить нам с той же неколебимой твердостью. Сможет сохранить единожды приданную ему форму, не расползаясь на тщету и слизь пустых сомнений. Его не нужно будет подновлять со временем…
Ведь может случиться и так, что взращенные мною корни не будут крепки. Тогда залогом порядка станет надлежащее воспитание - почтение к смирению и понуждениям закона. Смысл и ценность человеческого повиновения в том, что за него уплачено кровью и потом. Не решится нарушить закон тот, кто памятует, какой ценой был ему привит стройный уклад режима.
«Перенесенная ныне боль убережет тебя от боли в дальнейшем. Ты запомнишь преподанный тебе урок – и не захочешь пройти через это еще раз, я тебе обещаю…»
Что же, приступим…
Я ищу труда на пределе возможного. Ибо по-настоящему силен лишь тот, кто неустанно упражняет свою силу. Что смогу развить в себе, раз за разом погружая руки лишь в податливую глину?
Твердость нрава нового воспитанника – достойный вызов для меня самого.
Хочу проверить, насколько крепки его кости. Не тела – нет. С этими, при желании, я управлюсь играючи. Я желаю понять, так ли прочна кость его воли, что крепит шею, не позволяя голове склониться перед угнетением.
Протягиваю руку, стискиваю пальцами его плечо, ощутимо – но не до боли. Для боли пока не приспело время. Упругий нажим заскорузлых пальцев тянет узника к земле, пытается поставить на колени.
Краем мысли отмечаю его запах. Инородец необычайно пахнет смертью и зверем.
«Зверовал, значит. Охотник, да?»
Охотник меня не боится. И бояться не будет. У его ремесла есть свои непреложные истины. Выходя на дичь, он не думает о жизни, но помнит о смерти.
Мое же ремесло имеет свою истину – влага точит камень. Так или иначе - любая смелость, любое нутро однажды износятся в лохмотья. Вопрос лишь во времени и приложенном усилии.

...И все же, дерзость, какой бы она ни была, не должна оставаться без должного воздаяния. А потому я прерываю испытание воли, обращаю ладонь в кулак и отряжаю узнику прямой удар в голову. В силе себя не сдерживаю. Кого другого, кто похлипче, этот выпад, может, и убил бы на месте. Про этого знаю несомненно  – опрокинется, озлобится, но выдержит.
- Язык подбери. Вижу, имеет привычку вываливаться изо рта. И избавь меня от своей показной дерзости, - я великодушно дарую ему еще один шанс проявить благоразумие, - Мы поговорим, так или иначе. Времени у нас предостаточно. Быть может, я бы даже послушал о вашем… Острове, - если хочешь познать человека, измерить глубину его преданности, выяснить, на чем покоятся его устои – попроси его рассказать тебе о доме; о вещах, ставших родными и близкими. Узнай законы мест – и ты узнаешь душу народа.
Если же и в этот раз слова и доводы будут глухи, мне не останется ничего, кроме как искать с ним другой язык...

Отредактировано Таормино (2020-02-18 15:35:56)

+10

6

Кто страшнее - зверь или человек? Этим вопросом на старом острове задавались немногие, да и те редко, ведь большинство, как им казалось, и так знали ответ. Не от людей строились стены вокруг поселения, не для защиты от человеческого влияния обучали бойцов и не людская угроза приходила жителям Острова в ночных кошмарах. Никакая душевная гниль, свойственная двуногим, не пугала народ так, как острые клыки и горящие глаза дикарей, проживавших  за горными хребтами и в непроходимых лесных чащобах. Многие горожане, что провели всю свою жизнь за хлипкими стенами, никогда в жизни не видели ни волков, ни медведей, ни больших кошек. В своих фантазиях они подчас сильно искажали образ своих лохматых соседей, руководствуясь в своих суждениях слепой и порой необоснованной ненавистью. Люди были жестокими, и в этом они были едины со своими злейшими врагами. За свою недолгую жизнь, Кай успел многое повидать. И в обществе людей встречались волки, и в обществе волков знавал людей. Человек, что стоял сейчас перед ним... одновременно походил на зверя и не был им. В его движениях, мимике, взглядах и даже дыхании, не было той необузданной дикости, которой обладали монстры, населявшие земли за пределами городов. Он и сам вряд ли чувствовал это - человеку, что вырос под защитой стен, никогда не понять, чем отличается настоящий боец от того, кто хочет им казаться. Этот мужчина не был ни волком, ни медведем, ни диким котом, ни даже зайцем, который сражается за свою жизнь изо дня в день. Он был собакой. Псиной, в глазах которой читалась безропотная и непоколебимая преданность этой помойке. Такая же преданность читалась в глазах тех, кто работал в лаборатории - они служили этому режиму с практически рабской покорностью, вот только Кай пока так и не смог понять, что именно руководило этими людьми - любовь, рожденная из искренней привязанности, или любовь, навязанная страхом и болью? И хотя в бытие собакой не было ничего плохого и зазорного, важно было помнить, что волка они загнать могут только группой.

Наверное, было несколько высокомерно считать себя тем самым волком, но Кай никогда не отличался скромностью.  Волков он знавал ближе, чем некоторых людей, и повадками зачастую действительно походил скорее на звереныша, чем на человека. Его новый куратор мог быть сколько угодно грозным, говорить какие угодно речи, шантажировать, брать на "слабо" или демонстрировать свое превосходство, но никакие стены не воспитают человека так, как воспитывает его дикая природа. Сейчас Фридлейв находился на чужой территории, на которой бороться и выживать он не привык, но если преимущество за местом действия и было на стороне пленителя, то знания и навыки уравнивали их даже в рамках этих обстоятельств. В отличие от этого мужчины, который хоть что-то из себя представлял только здесь, в рамках своего ограниченного тюрьмой мира, Кай привык к переменам и был значительно пластичнее. Свои преимущества он сразу подметил, достаточно было взглянуть на поведение противника, на поступь его шагов, вслушаться в его дыхание, взглянуть в глаза - даже частота моргания выдавала в нем абсолютного дилетанта, который способен только чесать языком и трясти пушкой. Бесполезная псина, такая даже зайца не загонит. На старом острове были существа и пострашнее. Дикие звери - пугалка для новобранцев. Солнечное затмение, извержение вулкана, эпидемии болезней, духи и призраки, неведомые создания - все это было гораздо опаснее людей, скованных рамками собственных обязательств и законами своего племени. Природа не знает ограничений, этим она опасна. И пусть Кай был еще молод, недооценивать его за это было фатальной ошибкой. Опыт и навыки настоящего выживания в рамках кабинета не получишь. Поэтому, услышав слова собеседника о разочаровании, Кай устало вздохнул. Какие же они все тут душные и ограниченные.
- Говоришь так, как будто мне не плевать. Меньше пафоса, меньше. Мне столько рассказывали о величии Цитадели, пока я сидел в лаборатории... И, знаешь, три сарая, да телега с конским дерьмом - тоже не то, что я ожидал в итоге увидеть. Мир полон разочарований, смирись и рожу проще сделай. Вас тут учили нормально разговаривать, или вы все одухотворенные и возвышенные до тошноты, с гнилью в душой, дерьмом в башке, но гордостью в сердце? Хочешь говорить - так говори, чего тебе от меня и от всех нас нужно. Хватит уже дешевого нагнетания.
Кай знал, что играет с огнем. Он, черт возьми, прекрасно знал, что провоцирует этого человека, но он преследовал свою цель и знал, что есть определенный рубеж, до которого он может дойти. Судя по тем экспериментам, которые проводились в лаборатории, переселенцы им все еще были нужны. Из их разговоров Фридлейв понял, что что-то из результатов поставило их в некий ступор, и после этого за ним начали следить еще тщательнее. Ни здесь, ни там, брюнет не отличался покладистостью, а потому мог с чистой совестью продолжать гнуть свою линию поведения. Хоть какое-то развлечение среди этой абсолютной мрачной безнадежности... А ведь еще недавно казалось, что это Город - невиданная помойка, но нет, это место побило рекорд по уровню мрачности и затхлости. Как люди вообще могли улыбаться в этом поселении - загадка.

Почувствовав на своем плече чужую руку, Кай слегка расставил ноги в стороны и выставил одну вперед. Настолько, насколько позволяли оковы. Корпус подался назад. Из такой позиции, если потребуется, он сможет атаковать сразу несколькими способами. Что именно хотел продемонстрировать этим незнакомец? Свое физическое превосходство? До медведя ему явно далеко. Свое психологическое превосходство? С этим охотник готов был поспорить.
- Со спины нападают только шакалы и трусы. Кем из них наречешь себя ты? - усмехнулся Фридлейв, почувствовав, как растет давление на его плечо и корпус. Интуитивно он понимал, чего именно хочет добиться его противник. Поставить оппонента на колени - это так предсказуемо. Кому-то нравится чувствовать свою власть и превосходство через такие простые образы. Старомодное дерьмо. Старомодное и необдуманное. Даже несмотря на то, что ноги сковывала цепь, а руки были связаны за спиной, охотник оставался охотником. Выслеживая добычу, он привык слушать. Вступая в сражение он привык слушать. Слушать и слышать гораздо больше, чем способен услышать обычный человек из города. Это спасало ему жизнь неоднократно. Умение распознавать тончайший звук шороха, умение ловить дыхание противника и подстраиваться под него. Только человек, закаленный в боях, умеет подбирать верный момент. Атаки совершаются на выдохе - этот процесс невозможно контролировать, невозможно обмануть. Это физиология, понимание тела на совершенно ином уровне. Так бьются звери - молча. Без слов, без предупреждений. Им это не нужно, они знают, что будет атака, они это видят и слышат. Дело не только в знаниях - но в опыте и инстинкте бойца, который рождается только за пределами стен.

Стоило Таормино слегка разжать плечо, Кай воспользовался тем, что его руки уже находились за спиной, выгодно связанные между собой жесткими узлами плотной веревки. Она фиксировала кисти почти полностью, но все же позволяла переплести между собой пальцы. Одна нога заведомо была выставлена слегка вперед - хорошая стойка, для атаки. Фридлейву не нужно было время на подготовку, достаточно было долей секунд, чтобы резко сменить опорную конечность, выставить руки назад как копье, пригнуться и сделать один единственный рывок. Он уже оценил рост и габариты противника, прикинул, где находится линия пояса относительно его собственной, а большего было и не нужно. Кай целился в печень. Этот удар не способен был убить противника, но руки, обмотанные плотной веревкой, как булава, могли нанести достаточно сильный удар, чтобы шакал тоже оказался на земле. На стороне Фридлейва был опыт, который позволял выжидать выгодное время для атаки, и молодость вкупе с хорошей физической подготовкой. Они давали скорость. Скорость реакции и скорость тела - единственное сочетание, при котором возможен успех, хотя в своем Кай сомневался. Сейчас он не мог развернуться на полную катушку, а потому вынужден был мириться с тем, что атака может пройти вхолостую. Понять, получилось у него или нет, он не успел - удар в голову буквально оглушил его на несколько секунд, заставив повалиться на землю. Хороший был удар, сильный. Второй удар последовал сразу - упав набок, он приложился головой еще и о землю. Было больно, и Кай против воли зашипел. В ушах гудело, и только собственное дыхание, как гром, сотрясало разум.

Слух восстановился примерно через полминуты, вернулось и ощущение пространства, тактильные ощущения. Кай чувствовал, как по его щеке из носа стекает кровь, но это были мелочи. Сфокусировавшись на своем собеседнике, брюнет одарил его взглядом, в котором отчетливо читалась ненависть, смешанная с холодной дикой злобой. Фридлейв не знал, выживет он или нет, но точно знал, что если выживет - убьет этого человека. Шакалам шакалья смерть.
- О, на нашем острове тебе бы не понравилось, но я бы с удовольствием тебя туда свозил... - медленно произнес охотник, и в голосе его, на сей раз, читалась явная угроза. Кай альтруизмом никогда особо не отличался, особенно по отношению тем, кто этого не заслуживал. Никто из этого города этого не заслуживал - Цитадель должна быть уничтожена полностью, и похоронена в океане. Дипломатия с врагами, что бьют в спину тех, кто не нанес им еще ни одной раны, невозможна. Вся гниль этой структуры отражается в поступках людей, выращенных этой системой. И Таормино только что продемонстрировал ее даже лучше, чем требовалось.

+7

7

Время.
Всему нужно время.
Время необходимо плоду, чтобы созреть; житнице – чтобы наполниться до краев.
Человек нуждается во времени, дабы постичь истину или разувериться в ней окончательно.
Всему отведено свое время, каждому назначен свой собственный срок. Поистине вечно лишь очень немногое, а потому понимаю - упрямство и неуступчивость моего воспитанника – это тоже не навсегда.
Не навсегда, но надолго.
«Будь с ним последователен и терпелив, Теодоре. Не всё сразу, слышишь? Не всё сразу. Дай ему время...» - твердит мне мое чутье. А чутью своему я приучен верить беспрекословно.
Что же... Я готов обождать. Торопиться мне некуда. В допросной время всецело подчинено воле надзирателя, и времени этого всё еще достаточно, чтобы спознаться и поговорить. Я не воспрещаю инородцу задавать вопросы, наоборот, втайне надеюсь на то, что он, наконец-то, решит воспользоваться предоставленной ему возможностью – мне ведь и самому есть, что у него спросить. Хоть и зазорно в этом признаваться, однако любопытство подчас бывает сильнее вражды. А знание порою спасает не хуже припрятанного в рукаве ножа.
Я всё так же хочу знать, с чем имею дело.
«Я хочу знать…»
Надо мною довлеет тень острова, о котором уразуметь-то толком ничего невозможно. Никто на дискордийских берегах, я уверен, не ведал ранее ни о нем, ни о народе, что его населяет. Да и кого из нас когда-либо всерьез заботили другие народы – чужие и далекие, недосягаемо укрытые за пределами купола, и только изредка посылающие нам неясные сигналы обломками своих кораблей?
За давностию лет их существование и вовсе стало казаться нам чем-то призрачным - мановением мечты, цветистой легендой, сказкой для легковерных.
Сказка – ложь, да в ней намек – так говорили мудрые.
Настало время – и все эти однажды позабытые народы единым махом напомнили о себе Дискордии, затерянной в беспредельности.
«Так неправильно, этого не должно быть. Как так получилось, скажи мне, как?»
Из передоверенных мне досье и отчетов о новоприбывших и их землях я узнал мало – и всё больше запутался, продираясь через разноголосый галдёж мудреных фраз. Впрочем, это не слишком меня опечалило. Бумаги да сводки - это только подспорье к делу, не более того. Я не привык легкомысленно полагаться на отголоски эха, сорванного с чужих уст – по опыту знаю, что об одном и том же каждый поведает мне по-своему. Где-то приукрасит, что-то потеряет из виду, сочтя для себя незначительным, но, так или иначе, исказит картину, которую я стремлюсь увидеть во всей своей полноте…
Лгут даже летописные своды, если переписчик не сумел совладать с собственной пристрастностью - а потому мне не следует упускать возможность извлечь необходимые сведения самостоятельно, и непосредственно из первоисточника.
…я должен знать, кто они такие, эти загадочные пасынки далеких берегов. Понимать, на чем строится их жизнь, чтобы суметь уберечь жизнь нашу.
Если для того мне нужно говорить, юлить и выгадывать, поступившись конкретностью действий – ну что же, к этому я готов. С меня не убудет немного помедлить и почесать языком.
- А тебе и не плевать. Иначе бы не огрызался и не упорствовал.
И все-таки удивительно, как по-разному открывается нам суть одинаковых вещей. Я и мой воспитанник - мы следуем несхожими путями, даже находясь в пространстве одной комнаты; противостоим друг другу, рассуждая об очевидном; противоречим на полуслове, говоря об истинах, установленных задолго до нас...
Инородец небрежительным словом поминает величие Цитадели, и я понимаю, что он обманывается, раз берется мудрствовать о том, чего пока еще не в силах постичь. Из упрямства и неприязни он подменяет то, что видит, на то, что желает видеть.
Я не могу об этом умолчать.
- Вот что я тебе скажу. На будущее – вдруг когда пригодится. Чтобы узреть истину, не дроби ее на составные. Не перебирай по частям, минуя главное. Отделяя одно от другого, теряешь связь, за сараями и телегами не замечаешь образ великого города, – говорю степенно и медленно, и слова ищу сильные, весомые - такие, чтобы волей-неволей были они если не поняты, то хотя бы услышаны. Достаточно будет, если удастся заронить в душе пленника смутное сомнение, заставить его задуматься по-иному о мире и стенах, что его окружают. Сознаю, что бросаю ценность истин на ветер, однако надеюсь, что этому ветру окажется под силу колыхнуть полог неблагосклонности, укрывающий глаза чужеземца, - Служение вещей, подчиненное единой цели, стройный порядок, в котором нет места праздности и разброду – то, что ты должен увидеть. И сараи, и телеги, и я сам, и многие другие, подобные мне – части единого промысла. Все мы, так или иначе, служим единому целому – благу Цитадели, питая его собой. Истинное величие – то, что объединяет всех нас, узел, связавший всё воедино. А у узла этого множество воплощений. Любовь к родине, любовь к порядку. К ближнему. К единообразию каждого дня. К жизни. Каждый назовет тебе свое – и все окажутся по-своему правы, – я продолжаю чеканить слог, терзая пальцами плечо воспитанника. Краем глаза вижу, как тот подается вперед, повинуясь нажиму руки, и удивляюсь, как легко покоряется он моему велению. Неужели ошибся я сам, принимая пустую громогласность бравады за нутро, исполненное решимости противостоять? Нет. Я знаю людей, и не мог так легко ошибиться, - Мы живем в одном доме, и читаем величие как страницы открытой книги, но ты – незваный гость, который смотрит со стороны и видит лишь сараи да телеги. Знаешь, почему? Потому что твоя родина – не здесь, и, хоть сто раз тебе об этом скажи да покажи – потому что увидеть тебе мешают ненависть и... что там еще? Ах да, жалость и отвращение.
«…и не спрашивай, что нужно мне самому. Цитадели нет дела до привязанностей или ненависти, она требует от каждого выполнения его долга. Мое желание ничтожно против слова тех, кто правит курс этого корабля. Не мне противостоять их решениям. Будь на то лишь моя воля – истребил бы вас полностью, низвел подчистую. Нам здесь ни к чему целое племя подобных попрошаек. Среди наших светил не сыщется звезды, что укажет вам путь. Не достанется вам ни пяди земли, орошенной нашей кровью. Были времена, мы вырезали ее по куску, выдирали для себя по крупицам – и уж явно не ради того, чтобы когда-то отдариться ею приблудам и паразитам, наползающим с моря...»
Что случилось дальше в тот миг, мне тяжело описать. Поучая воспитанника за очередную дерзость, едва только охолаживаю его ретивую голову ударом, как у самого отнимается дыхание, корчит всего жестокой болью, укрывает тяжкой алой волной.
«Когда только успел? Невероятно...»
Недурно меня саданул, можно сказать – основательно, будто на пару мгновений вышиб душу за пределы мира. Немного б точней и сильнее – и я слег бы на пол наверняка, а так - все же устоял, хоть и перехватило пополам настолько, что ни вдохнуть, ни двинуться, ни разогнуться. Только и смог кое-как опереться ладонями о колени - и еще несколько тягомотных минут беззвучно скалюсь, жмурюсь, содрогаюсь нутром...
«Ты сплоховал. Соберись, Теодоре. Что с тобой происходит?»
«Не теряй концентрации.»

Сплоховал, знаю. За это и поплатился. Слишком уж хочу видеть иноземца покорившимся и сраженным – потому так легко и купился на его уловку.
Нужно взять себя в руки – иначе недалеко до беды.
С прибытием кораблей я стал словно сам не свой. Меня лихорадит от страха - но не перед ними, а перед тем, что знаменует собою их появление. Не к добру колесо времени совершило такой оборот, некоторым событиям не следует повторяться.
История – второе мое ремесло после тюремного. Я умею сличать вехи и выводить закономерности, я приучил себя помнить ошибки и поражения – они мне дороже тем, что учат вернее всякого счастья. Память у меня хорошая – все в себе держит, события давних лет я помню наперечет – и алые буквицы казенных летописей и беглые маргиналии на полях истрепанных книжиц. Я помню о народе, однажды причалившем на кораблях к неведомым землям и знаю, что сталось с народом, который считал эти земли своими.
Я знаю - и Дискордия знает.
Я помню – и Дискордия тоже помнит.

Заботит меня не только былое да грядущее, но и то, что ныне творится со мною самим.
Сопротивление пленника необычайно подогревает кровь: в голове бушует странный мальчишеский азарт - удалой да пьяный, такой же, как и в годы моей юности, когда намять бока соратнику в поединке казалось едва ли не священным долгом.
Я... рад, что испробовал это, и боли своей не стыжусь - позор не тому, кто пропустил удар, а тому, кто ничего для себя не вынес.
И хмельно мне, и тревожно – потому что чужеземец оказался опаснее, чем я мог себе предположить изначально. Не только своей волей, но и выучкой. Он совершает немыслимое за немыслимым, задирает меня умело, распаляет, только вот пока неясно, чего этим добивается.
- Кто кого с ног, тот того и смог, а? Славно держался, ничего не скажешь. Рана за рану – теперь-то мы в расчете. Обменялись… хе-хе... любезностями, - голос предательски сипит, дыхания не хватает даже на простенькую фразу. Надо же. Как бы я не отпирался, а все ж-таки приходится признать – я уже не молод, чтобы принять такой удар и обойтись притом без особых последствий, - Спрашиваешь, что мне нужно? Да вот пытаюсь понять, кой черт вас к нам на Дискордию понесло.
Не человек и не дикарь. Поразительный сплав крайностей. Звереныш с человечьим ликом, и глядит на меня волком - сосредоточенно и яростно. Ищет место, куда бы впиться. Освободи ему руки - убил бы меня, долго не раздумывая. Да только смерти я не боюсь...
Я - тот, кем можно пожертвовать во имя чего-то большего, чем я сам. Пока Цитадель нуждается во мне, я, почитай, бессмертен, и не погибну раньше, чем об этом решат вышестоящие. Я избрал себе этот путь, и от слова своего не отрекаюсь. Если в том настанет нужда - то отправлюсь на верную гибель, и буду знать, что прожил свои годы не зря, истратил дарованное мне время на укрепление наследия, отошедшего новым поколениям.
- Свозил бы? Ага. Ну-ну… - усмехаюсь угрозе, говорю на ходу. Шаг за шагом приволакиваю поближе к пленнику свое ноющее тело, прислоняюсь спиной к стене. Стараюсь дышать глубоко и степенно, выдерживая ритм. Перевожу дух. - Если только на собственном загривке. Несладко вам, видать, на вашем острове жилось, если толпой в океан потянуло. Наугад сюда плыть, да еще через пояс штормов – все равно что добровольно утопнуть. Что ж такого случилось, что погнало вас в воду? Такого, что вы предпочли верную смерть жизни на старых землях?
"Кажется, всерьез удумал меня убить. Но это-то как раз не странно. А странно то, что это меня настолько заботит..."
Моя гибель не ранит мира, который меня сотворил, не подкосит основ порядка. Но уничтожь этот стройный порядок – и я буду убит, даже если останусь жив. Я, и еще сотни, тысячи подобных мне.
Я не боюсь смерти. Боюсь лишь того, что она станет напрасной.
И это - настоящий страх. А все остальное - преодолимые тяготы и тщета обозримых будней...

Отредактировано Таормино (2020-04-23 02:47:13)

+6

8

Цитадель... Ох, как много Кай слышал о ней от надсмотрщиков в лаборатории, которые, будто созданные по одному макету манекены, повторяли одни и те же слова. Друг за другом, с поводом и без. Их глаза горели от искренности, все они верили в каждое свое слово, и чем больше брюнет смотрел на них, тем сильнее понимал, насколько это место гнилое и смрадное, и насколько сильно заблуждаются люди, что его населяют. Кай не верил в идеалы. Не верил в совершенство, не верил в пределы и, чего греха таить, не верил в единую правду. Он верно служил Городу и Гильдии, ставил на кон всё ради безопасности мирного населения, но никогда не возводил Город в абсолют, и никогда не считал его совершенным или великим. Это была помойка, пусть и любимая, но почти никем не восхваляемая. Минусы Города всегда лежали на поверхности, никто их не скрывал и не делал вид, что их не существует. На старый Остров также пребывали люди с большой земли, но никогда Город не подавался им под соусом обожания и восхваления. Он был настоящим. Живым, наполненным самыми разными эмоциями. И люди в нем жили разные, и каждый относился к своему дому по-своему. Жители Цитадели на их фоне были странными. Странными и какими-то... искусственными? Соревнуясь между собой, кто любит этот город больше, они будто пытались кому-то услужить... словно от этого зависели их жизни.

- Я уже слышал все, что ты говоришь. Иными словами, но с тем же смыслом. Вы с рождения на этот город дрочите, да? Похоже, что с рождения... Все, как один, говорите одно и то же. Признайся, за критику Цитадели вам порку розгами устраивают, да? Как-то мне в детстве кукла на глаза попалась - дергаешь за колечко и она как заведенная повторяет "Я у мамы лучше всех!", "Я у мамы лучше всех!". Вот вы на нее похожи. Все до единого, как куклы, в которых вшит одинаковый набор мыслей. Жалкие вы. Как скотина, боготворящая собственный загон. Для того, чтобы это понять, не нужно дробить картину на составные - я смотрю на нее впервые. Трезво, без оглядки на привязанность. Я могу себе это позволить, и ты, ублюдок, не можешь отнять у меня это право. Сколько бы не бил и не пытался. Ваша хваленая Цитадель не может быть ни великой, ни притягательной, ибо город создают не сараи, а люди. А люди у вас - дерьмо шакалье, и ты это уже доказал.
Принципы. Принципы и гордость не позволят Фридлейву спокойно говорить с человеком, который совершил, по его мнению, одно из трех самых страшных боевых преступлений. Причем легко так совершил, без особой прелюдии и раздумий, будто такие вещи здесь были в порядке вещей. Попытка поставить на колени - дешевая попытка почувствовать мнимое превосходство, на доли мгновений ощутить себя выше, сильнее, лучше. Попытка почесать свое самолюбие и гордыню засчитана, реализация - на двоечку. Таормино ничего не стоил. Слабый и мерзкий, способный удовлетворить свои низменные самодовольные потребности лишь через унижение другого. Старый больной фетишист, которому, видимо, доставляет удовольствие вид оппонента, стоящего на коленях. А Каю... Каю доставлял удовольствие вид оппонента с пулей в черепе. Меньше пафоса, больше практичности. И если у надсмотрщика не получилось до конца реализовать свои влажные фантазии, то Фридлейв позаботится о том, чтобы картинка из его головы была воплощена в реальность с точностью до мельчайших деталей.

- Ты ждешь от меня задушевный рассказ о моем доме, после того, как ударил в спину? Теория о том, что вам при рождении путают местами голову и жопу находит все больше и больше подтверждений... Забавные вы, конечно. Говорите забавно, судите забавно, дипломатия у вас забавная... Сначала мы, значит, вас в клетку посадим, потом газом отравим, посадим вас в клетки еще раз, пару раз ударим для закрепления материала, а потом будем спокойно разговаривать о мире и задавать вопросы. Сложно объяснить мрази, что она мразь, я уже не знаю, как до тебя донести простую истину... Мы пришли к вам без желания навредить, без амбиций вас завоевать или что вы там еще придумали... А вы... Такие великие, справедливые и совершенные, не хотите признавать, что обосрались. Вкусно? Тебе будет вкусно, я уверен. Какое бы дерьмо не выкинуло твое руководство - ты будешь покорно облизывать и просить добавки. Никакого диалога, никаких историй - не после того, как ты показал всю свою хваленую Цитадель как оплот крыс и плешивых гиен. Ты же, вроде как, лицом сейчас работать должен, раз уж вам интересно, зачем мы сюда приплыли. Представлять свое совершенное общество. Получилось самооценку поставить атакой в спину на безоружного? Честь и хвала Цитадели, ты у мамы лучше всех! Лижи усерднее, - с самого первого произнесенного слова, Кай был готов к удару. Как и готов к тому, что его слова станут поводом для усмешки или самодовольства со стороны надзирателя. Подобное он уже видел в Городе, когда Гильдия пытала прибывших с большой земли, чем доказала свою полную аморальность. Посмеяться над чужим мнением - самый дешевый способ показать такое же дешевое превосходство и "недалекость" собеседника. Цитадель дискредитировала себя окончательно, своими решениями, своими поступками. А этот человек, кем бы он себя не считал, был самой дешевой куклой в этой фракции.

+2