для гостей в игре организационное для игроков
  • Нужны в игру:

    Полезные ссылки для гостей:

    МИСТИКА • АВТОРСКИЙ МИР • ВЫЖИВАНИЕ
    активный мастеринг, сюжетные квесты, крафт, способности, перезапуск

    Нашему форуму 8 лет 4 месяца 2 дня.

    01/07/2020 Завершился игровой сезон, началась перекличка
    19/04/2020 Обновлён дизайн форума.
    Дискордия - архипелаг островов, скрытых от остального мира древними магическими силами. Здесь много веков полыхает пламя войны, леса изрезаны тропами духов, а грань между человеком и зверем небрежно стерта временем и волей богов.
  • Север
    неизвестно
    Юг
    ♦ бушует сильный шторм, с ливнями, грозами и ураганным ветром
    ♦ в океане ходят водяные смерчи
    ♦ зафиксирован смерч на западном плато
    ♦ на побережье +28°С, ветер западный, 80 км/ч
    ♦ в тропическом лесу +33°С, ветер западный, 73 км/ч
    ♦ вода +17°С, волны 8 метров
    Центр
    неизвестно
    Сезон "Клятва на крови"
    22 сентября 188 года, 7:00
    Дискордия вновь погрузилась в волнения, ведь загадок становится все больше и больше, а вот ответов - все меньше и меньше. Молодые дезертиры собираются свергнуть лидера переселенцев - Мартена, у стен Цитадели находят гору человеческих трупов, а на лагеря всех крупных фракций совершается таинственное нападение...читать далее
    Цитадель и Долина Вечности
    ♦ небо затянуто облаками, грозы нет
    ♦ температура воздуха: +26°С, ветер западный, 5 км/ч
    ♦ практически полный штиль
    Восток
    ♦ небо затянуто тучами, гремит гром и сверкают молнии, но осадков нет
    ♦ температура воздуха: +37°С, ветер западный, 30 км/ч
    ♦ очень сухо и душно
    Атолл
    ♦ атолл является глазом бури - на нем царит безветрие, вокруг бушует шторм
    ♦ температура воздуха: +36°С, ветер западный, 24 км/ч
    ♦ температура воды: +23°С, волны по обе стороны от Атолла — не менее 10 метров, но угасают и значительно уменьшаются при приближении к нему
  • АдлэрТарлахКаллисто
    модераторы


    Проверка анкет
    Выдача наград и поощрений
    Чистка устаревших тем
    Актуализация списков стай, имен, внешностей
    Разносторонняя помощь администраторам с вводом нововведений
    Помощь с таблицей должников [Тарлах]
    Мастеринг — [GM-Ad], [GM-Tarl], [GM-List]
    Кай Фридлейв
    администратор


    ● VK — kaidzo ● Discord — Kaidzo#3711
    Организационные вопросы
    Разработка сюжета
    Координация работы АМС
    Гайд по ролевому миру
    Обновление сеттинга и матчасти
    Решение межфорумных вопросов и реклама проекта
    Проверка анкет
    Выявление должников
    Разработка квестов
    Выдача поощрений и штрафов
    Организация ивентов
    Мастеринг — [GM-Kai]
    Альтраст
    Хранитель Лисьего Братства


    Проверка анкет
    Гайд по ролевому миру
    Выдача поощрений
    Обновление матчасти
    Организация игры для лис
    Мастеринг — [GM-Trast]
  • Победитель Турнира
    Т а о р м и н о
    Победитель первого большого Турнира Последнего Рая
    Легенда Последнего Рая
    С а м м е р
    ● 107 постов в локационной игре и флешбеках
    ● Активное ведение семи персонажей
    Важные текущие квесты:
    ???
    ???
    ???
    ???


Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Яндекс.Метрика
ПРАВИЛА ОЧЕРЕДНОСТИ
В очереди указываются все игроки, которые находятся в локации. Все, чья очередь еще не наступила, выделены серым цветом.
имя - очередь этого игрока
- очередь сюжетной игры / переполнение локации (5 дней на пост)
- очередь обыкновенной игры (7 дней на пост)
имя - игрок временно вне игры
>> имя - персонаж ожидается в локации
[имя] - персонаж отыгрывается гейм-мастером

Уважаемые игроки! Не забывайте входить в систему (примечание: вход возможен не на всех мобильных устройствах) перед тем, как начинать игру, иначе ваши посты не засчитаются или отпись вовсе будет невозможна. Для входа в систему нажмите кнопку в левом нижнем углу экрана. В ходе действий по дальнейшей инструкции кнопка станет белой. Если этого не произошло, обращайтесь в данную тему .

Последний Рай | Волчьи Истории

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Тюрьма

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

https://i.imgur.com/F9bUgAN.png
Достаточно крупный комплекс, рассчитанный примерно на три тысячи заключенных, хотя если пренебречь их комфортом, можно вместить в несколько раз больше. На первом этаже располагаются камеры тех преступников, которые осуждены за мелкое хулиганство, драки, воровство, и другие, не самые тяжкие нарушения. Остальные же находятся ниже, в подземных катакомбах, за огромными стальными дверьми, открыть которые могут лишь три человека. Они дежурят посменно, и имеют право убить любого, кто покажется им подозрительным. Камеры заключенных не представляют из себя ничего интересного - в основном, это небольшие помещения, в которых есть койка, маленький столик, и туалет, закрытый стенкой от публики. Пищу приносят раз в сутки, днем.
На втором и третьем этаже оборудованы кабинеты тех, кто работает на территории тюрьмы, а также зоны отдыха персонала, медпункт, несколько пыточных камер, допросная и библиотека с досье заключенных за все годы существования Цитадели.
Снаружи, со стороны центрального входа, плиткой выложена широкая тропа, по которой могут ездить повозки. С внутренней стороны, вдали от людских глаз, находится закрытая зона в которой приводят в исполнение часть смертельных приговоров - расстрел, четвертование, повешение или отсечение головы. Тела часто скармливаются собакам в соседней псарне, либо выбрасываются в океан, который находится прямо через забор. Преодолеть его сложно, но возможно, и попытки к побегам предпринимались, однако с внешней стороны комплекса практически постоянно дежурят акулы, невольно выполняя роль надсмотрщиков за теми, кто решится вплавь бежать из Цитадели. Взамен они получают часть заключенных, а также погибших животных как с территории комплекса, так и с других районов города.
Сама тюрьма огорожена по всему периметру. С запада, севера и юга - кованным забором, так как поблизости находятся другие здания. С восточной стороны - большой каменной стеной, которая обозначает границы Цитадели и отгораживает ее от океана, волн и ветров.
На всей территории тюремного комплекса специальным отрядом ведется круглосуточное наблюдение. Эти люди обладают расширенными полномочиями. Поймав беглеца или незваного гостя, они имеют право сделать с ним все, чего захочет их душа, и никакого наказания, даже за самые жестокие или унизительные вещи, не предусмотрено. Если беглец или незваный гость выживает после встречи со стражей, его приговаривают к смертной казни, которую выбирает главный смены, раскручивая то, что местные называют "колесом смерти". В отличие от заключенных, вторженцев или беглецов казнят публично, на центральной площади, после чего сжигают, считая, что есть мясо такого человека не могут даже животные. 
Единственная возможность получить пресную воду - попросить о ней работников тюрьмы.

Коридоры изнутри

https://i.imgur.com/URWOj1V.png

Уникальные элементы локации

Ослабляющие наручники
https://i.imgur.com/8Lbd8fB.png

Наручники, буквально пропитанные болью и страхом, которыми наполнены тюремные коридоры Цитадели. Говорят, если надеть одну их часть на кого-то, то в течение трех постов жертва будет испытывать сильную слабость. Ее ноги станут ватными, дыхание затрудненным, сознание мутным, и двигаться будет тяжело настолько, словно до этого удалось покорить два марафонских забега. Если же надеть обе части, персонаж не только ослабеет, но и не сможет использовать магию (кристаллы, артефакты, талисманы) на протяжении всё тех же трех игровых постов. Работает как на людей, так и на любых животных, которым их можно надеть хоть каким-то способом (в том числе на морду, хвост и т.д.). После использования рассыпаются в песок. С помощью маленького ключика можно досрочно прервать действие  артефакта, и он исчезнет раньше, чем через три поста.
Получить наручники можно в этой локации один раз за игровой сезон, но найти их непросто, для этого вам необходимо изучить локацию, играя в ней. В конце игрового сезона Гейм Мастер бросит кубики. Если игрок написал 5 постов за игровой сезон, шансы найти артефакт составляют 40%, каждый следующий пост игрока добавляет 5% к шансу найти сокровище. Разумеется, посты от каждого игрока считаются отдельно и не суммируются.
Артефакт одноразовый, действует три поста. В зависимости от того, надета ли одна часть или обе, эффект от использования меняется.

Флора и Фауна

Флора в самой тюрьме представлена только мхом, лишайником, да домашними растениями, что стоят в кабинетах персонала. Снаружи, впрочем, растет парочка дубов, несколько яблонь, а также кусты белой спиреи и множество самых разных сорняков.
♦♦♦
На территории тюрьмы водится огромное количество, мышей, крыс и разного вида насекомых. На чердаке обитает семейство летучих лисиц, а также различные птицы - воробьи, вóроны, голуби, которые устраивают себе ночлег в расщелинах старых каменных блоков. Помимо дикой живности, в тюремном комплексе хватает домашних животных - кошки, собаки, лошади. Первые контролируют популяцию крыс, мышей и птиц, тогда как собаки применяются для охраны, поисковых работ, задержания и во время транспортировки. Лошадей, собственно, и используют как главный транспорт. С их помощью в комплекс привозят самих заключенных, а также бумаги, продовольствие, и работников. С юга к тюрьме примыкает конюшня и псарня, с востока, через стену, находится открытый океан, где постоянно дежурят акулы разных видов и размеров.


Ближайшие локации
------------------ ♦ ------------------
↑ Север | ??? (Расстояние Неизвестно)
↓ Юг | ??? (Расстояние Неизвестно)
← Запад | ??? (Расстояние Неизвестно)
→ Восток | Океан (Через ограждение)
Юго-Восток | ??? (Расстояние Неизвестно)
Юго-Запад | ??? (Расстояние Неизвестно)
Северо-Восток | ??? (Расстояние Неизвестно)
Северо-Запад | ??? (Расстояние Неизвестно)

NPC

?

?

?

+2

2

--->> Вне игры

Игровой сезон «Зеркала»
20 сентября, 188 год

Повозка двигалась медленно, позволяя рассматривать город через решетку, да крупные прорези между старыми, потертыми досками. Кай старался запомнить максимум из того, что попадалось ему на глаза, но информации было так много, что мозг, казалось, не успевал ее обрабатывать. Голова раскалывалась, а перед глазами мельтешила то одна улица, то другая. Одно Кай мог сказать точно - этот город был намного крупнее того, где он родился и прожил свою жизнь. И это касалось не только размеров улиц. Людей здесь было значительно больше, и дома, в отличие от хижин на старом острове, казались массивнее. Ничего удивительного в этом не было - почти все постройки были каменными, и деревянных зданий было значительно меньше. Этот город, который, как уже понял Фридлейв, назывался Цитаделью, был удивителен. Дома из черного и черно-серого камня, не выглядели мрачными - черепица была добротно окрашена в золотой или красный, видимо, в какой-то последовательности. И даже на самых мелких улицах в небо рвались деревья, создавая тень. Скорее всего, солнечных дней здесь было достаточно много - во всяком случае, именно об этом подумал Кай, вспоминая жару тропического леса.

Несмотря на то, что его перевозили, по видимому, как преступника, гильдиец обратил внимание на то, что окружающие его присутствие игнорировали. Никто не всматривался в повозку и даже не оборачивался, будто подобные задержания здесь - что-то повседневное и обыденное. Впрочем, люди здесь выглядели точно так же, как и сами переселенцы. Разве что, значительно чаще попадались темнокожие и мулаты. Да и одевались местные намного симпатичнее. Большего Кай сказать о них не смог бы, а слова улавливал с большим трудом - на улице стоял постоянный шум. Болтовня людей, лай собак, цокот и ржание лошадей, телеги с которыми мелькали повсеместно. Все это дополняли крики детей и каких-то неведомых птиц, поэтому, как не старался брюнет зацепиться хоть за какой-то диалог, усилия были тщетными. А в какой-то момент повозка и вовсе свернула в темную подворотню и встала. Задавать вопросов не пришлось - единственную, заднюю дверь открыл сопровождающий охранник, и, забравшись внутрь, небрежно накинул на голову гильдийца плотную черную ткань, через которую ничего видно не было. Руки переселенца были связаны за спиной, а ноги скованы цепью, однако он все еще мог сбросить ткань, если бы потерся головой о пол или стену. Это была первая мысль, промелькнувшая в сознании юноши, но ее мгновенно пресекли, пропустив под его руками какие-то веревки и связав их за спиной. Эта конструкция намертво удерживала "мешок" на голове, не позволяя его снять, но оставляя возможности для дыхания.

- Давай без глупостей, малой. Рано тебе еще голову терять, - с какой-то ноткой сочувствия произнес мужчина и, положив руку на закрытую тканью голову Фридлейва, слегка потрепал ее, как-то по-отечески. После чего вздохнул, и вышел. Кай ничего ему не ответил, но если бы мог посмотреть в глаза, то одним своим озлобленным взглядом поставил бы точку в этом коротком разговоре. Ему не нужна была жалость со стороны местного, который собственноручно сковал ему руки и ноги, а теперь, по видимому, вез то ли на убой, то ли на очередные исследования, которыми переселенец был уже сыт по горло. Он решительно не понимал, что именно местные так хотели выяснить, и что они искали, но на его вопросы никто не отвечал и на полноценную коммуникацию можно было, пожалуй, не рассчитывать.

С завязанными глазами оценивать время было тяжелее, да и брусчатка сменилась укатанной землей, а затем снова камнями - невозможно было даже предположить, насколько быстро они ехали. Под равномерный цокот копыт юноша успел даже опуститься в полудрему, но был резко вырван из нее, когда с диким скрипом начала открываться какая-то огромная дверь. Брюнет даже не предполагал, что это кованные ворота единственной городской тюрьмы, но точно знал, что они прибыли - повозка проехала еще совсем немного прежде, чем окончательно остановиться.
- Подождем здесь. Спустится - заберет, - спрыгнув на землю, и, судя по звуку, протяжно зевнув, произнес тот самый мужчина, что присматривал за перевозкой пленника. Здесь его должны были встретить, а уж что дальше делать - это уж на усмотрение руководства. Допросная то будет, или камера - что то дерьмо, что это. Вздохнув, и прислонившись спиной к повозке, мужчина на секунду задумался.
- Интересные вы все же, как ни крути. Не дай им повода пристрелить тебя, малой.
- Откуда такое беспокойство? - небрежно бросил Кай, запрокинув голову назад.
- Из чистого любопытства. Нравитесь вы мне. Все вы. Я бы послушал о вашем острове...

+7

3

--->> Вне игры

Игровой сезон «Зеркала»
20 сентября, 188 год

Вот, я в разладе с самим собой.
Тревога, как наголодавшаяся кошка, вылакала меня до дна: то затихала, сворачиваясь в тугое кольцо, то вновь принималась терзать грудину изнутри своим шершавым языком. В кожу впились клыки дурных предчувствий. Когда я вообще в последний раз спал? Я почти потерял счет времени.
«Немудрено. Ты противостоишь течению перемен, Таормино…»
Мне, измученному, истрепанному, всегда хотелось только порядка и покоя. Не для себя – нет, нельзя же думать только о себе, самолюбие портит нрав – нарушается внутренняя центровка, как у негодного огнестрела, - а для тех, кто, как и я, однажды полюбил постоянство и единообразие каждого дня.
Перелицовка устоявшегося причиняет мне живую, почти ощутимую боль. Наносит глубокие раны. Порождает глухую ярость. Сколько себя помню – всегда отличался к этому необычайной чувствительностью. Ветер перемен хлестал меня особенно нещадно – но до сих пор мне доставало сил ему противостоять. Найду в себе силы и теперь. Как-то же надо жить…
События последних дней все чаще склоняют меня к размышлениям. Я оглядываюсь на спасительное величие своего дома – но впервые вижу лишь тьму и неясность мутной воды. Никто из ныне живущих не смел даже помыслить о том, чтобы пройти через пояс штормов и покинуть остров; приходящие же суда касались его земель жалкими обломками. Истина, сторицей оплаченная попытками бессчетных смельчаков и их загубленными жизнями…
…но вот, перед моим мысленным взором - три корабля, прошедшие сквозь буйство слепой стихии. Что это – случайность? Или исключение, первое из многих, но обреченное однажды стать закономерностью?
Чудны дела твои, Дискордия, Потерянная – и обретенная вновь. Твоя история написана кровью множества поколений. Сквозь века и доныне протянулись ровные ряды букв, слово за словом, строка за строкой. Но теперь незыблемые истины поруганы; перепутаны древние страницы твоей вечной книги…
«Дискордия, позволь сынам Цитадели исцелить тебя, смешав кровь инородцев с морской пеной, пересыпав их кости песком и пеплом…»

Вот, я черный росчерк в оконном проеме.
Я закрываю глаза, плотно смеживаю веки, не желая видеть ни подъезжающей повозки, ни ее груза, ставшего моей болью, моей раной, и – отныне - моей обязанностью. Я предпочел бы, чтобы его и вовсе не существовало, вопреки доводам рассудка – однако мне не изменить того, что уже состоялось. Не в моих силах развернуть время вспять и притопить клятые корабли еще на далеком подходе. Отрекайся – не отрекайся, а свершившегося не изменишь. И все же есть то, что пока еще в моей власти…
«Долг, право, обязанность…» - выводит набат в моей голове.
В моих руках - морской пришлец. Узник, воспитанник, живое сырье для нового человека. Во всем, что касается сырья – Цитадель остается неизменно практичной.
Не скрою, мне показалась опрометчивой та спешка, с которой решено было приобщать его к нашему порядку. Мерило успеха – осведомленность. Пока известно было слишком мало, а риск был слишком велик – но не мне судить чужие приказания.
А потому моя обязанность – выдернуть из его сердца сорную траву чуждых обычаев и привить почтение к нашему закону; вымарать в его книге ненужные, неверные строки и сложить повесть жизни заново. Мое право – обтесать его до крови, чтобы затем воссоздать на положенном ему месте. А пока этого не свершилось, мой долг – надежно удерживать его под каменным сводом тюрьмы.
Не хочу даже мыслить о том, что случится, если весть о кораблях и инородцах вдруг вырвется наружу – и, как норовистый конёк, пронесется по улицам. Город лишится сна. Жизнь, идущая положенным чередом, вывернет свой сустав. Ненадолго – но все же…
Я, и все сопричастные, надежно сохраним эту тайну. Укроем неведением простой народ, оберегая его от суетности и тревог. Надежно сомкнем уста пустословов и несогласных. Все будет так, как и было. Все будет по-прежнему. Ради этого стоит засучить рукава, замарать свои руки. Не забыть бы только по пути завернуть и сдать разрешительные бумаги на руки Старшему – мне нужны полномочия, подтвержденные установленным порядком.

Меня знобило вопреки погоде. Сердце будто подошло к горлу – недолго его и выблевать. А вместе с ним – всю эту тошнотворную неустойчивость.
Вот, я кутаюсь в черноту своих одежд, ища спасения от холода собственных мыслей – и спускаюсь по ступеням, пересекая сплошной коридор – мрачный, как вся моя жизнь. 
Нож в рукаве, пистолет у пояса – я не полагаюсь на них, но все же не забываю об осторожности. А о чем забываю, так это о будничной маскировке - и конвоиры, покорно следующие рядом со мной, отводят глаза, стараясь не касаться взором моего лица.
Наша триада, как траурная процессия выплывает на улицу. Все происходящее похоже на ритуал, священнодействие, замкнутое на единственном узнике, как на резном изображении какого-нибудь божка. От этих мыслей мне разом смешно и горько.
Оканчиваю свой путь у крыльца, свечу бумагами извозчику – мол, ныне я управомочен разрешать это дело. Его работа на этом закончена, моя – только начинается. Даю отмашку – конвой выволакивает узника из повозки, и, надсадно дыша, втаскивает в здание – вперед, по коридору, вверх – по лестнице. Маршрут, отработанный десятилетиями…
Сейчас – они мои руки. Я не хочу прикасаться раньше необходимого. Я хочу повременить, разглядеть все со стороны.
Душевное неприятие усиливало грубость телесных движений. Конвоиры вышагивали размашисто и гулко, вдвое против обычного. Это – своего рода возмездие за растревоженность. Дай им хоть каплю вольницы – вовсе затоптали бы насмерть.
Эхо шагов топтало узника за них.

В допросную захожу первым – наклонившись при входе, чтобы не задеть притолоку. Мимопроходя хлопаю на столешницу дубликат хиленького досье – всего-то несколько страниц, исписанных чьим-то неровным почерком. Конвой водворяет узника в помещение и замирает, выжидая моих указаний.
Вот, прямо передо мной – мое новое дело, мой новый воспитанник. Нас связывает куда большее, чем мне бы хотелось. Следуя приказу и велению долга, я разрушил свое одиночество, и теперь собираюсь делить с инородцем пищу рассудка, сплетение слов и фраз. Перевоспитывать его в человека. Ковать новый нрав. Тонкая ручная работа, каждое отработанное повиновение – как отдельный маленький шедевр…
- Снимите, - киваю на полотнище, стянувшее узнику лицо,– и прочь.
Хотел бы я видеть за чернотой ткани привычно ошарашенные, помутившиеся от страха глаза, вот только чутье подсказывает – сейчас я буду смотреть в другие. Недолог срок - проверю свое предположение.
Мне сложно найти верное слово, которым я могу его описать. Уже не юнец, но еще не мужчина. Опасная самая пора. На вид кажется угрюмым, как пойманный зверь. И как зверь же - диким и неподатливым.
- Откуда ж ты такой ярый, м?  - говорю и ощущаю внутри любопытное шевеление души. Мысли у него в голове не такие, как наши мысли; чувства в сердце не такие, как наши чувства… а я предпочитаю доподлинно знать, с кем имею дело, за что берусь. Выдержки из досье для меня мало определяют человека. Я складываю образ из иных деталей – движений, манеры говора, течения рассуждений – а не только из строк. Так мне завсегда бывало понятнее и сподручней.
- Ну, и что ты чувствуешь теперь, когда увидел Цитадель? – скрежещу, как несмазанная петля, и тут же чувствую в теле такую щемящую нежность, словно слова мои – о жене или собственной дочери.
«Совсем сдурел ты, Теодоре, размяк в своем умилении. Да и дочери у тебя никогда не было…»
Медленно обхожу инородца по дуге, внимательно вглядываюсь – но уже не в черты его облика. Я ищу, нащупываю предел. То, что есть у каждого, у любого. Прикидываю болевые точки. Хочу понять, где можно надавить так, чтобы он раскололся до самой задницы, рассыпался на части.
Я хочу изучить эту рану, чтобы понять, как ее исцелить. Но на это мне нужно чуть больше времени, чуть больше знания.
Долго молчу, прикидывая, взвешивая, что говорить.
- Вот как мы поступим. Я задам тебе несколько вопросов. Если ответы будут нормальными, так уж и быть, можешь попытаться задать мне свои. Будешь дурить – ну так и я в благородство играть не стану. Так понятно?
«Будь спокоен при новом ветре, Таормино. И проверь-ка путы на руках, поправь сбившиеся узлы. Тебе не нужны неожиданности.»

Отредактировано Таормино (2020-02-04 08:44:14)

+7

4

Город тонул в пороках, стремительно и неизбежно, из поколения в поколение опускаясь все ниже и ниже, скатываясь от цивилизованного общества к звериному варварству, слепому консерватизму и грязному, пьяному сексу. Он никогда не был образцом для подражания, но тем, кто всю свою жизнь прожил на старом острове, сравнить свой быт было не с чем. Законы совета и гильдии казались незыблемыми, хоть и не всегда верными, а закон джунглей, от которого отделяла дырявая, наспех сколоченная стена, был вечным, как само мироздание. И пусть она удерживала снаружи диких зверей, она не могла защитить от тех чудовищ, что обитали внутри поселения - самих людей. Проезжая по улицам Цитадели, Кай видел, как велика была пропасть между двумя общинами. В техническом плане, в культурном, но куда больше в нравственном. Глаза у местных были совсем другими. Пустыми. В них не было того, что было так привычно и знакомо в Городе. Среди пороков, пыли и грязи, жители старого острова смогли сохранить в себе тонкую связь между человеком и зверем, между собой и островом. Местные жители были этого лишены. Это чувствовалось в их повадках и мимике - в каждом, даже самом кратком движении. Те, кто топтали брусчатку Цитадели, бойцами не были. Среди них наверняка были люди, способные постоять за себя и за свой дом, но это были не те люди, которых удавалось рассмотреть сквозь решетку. Этим переселенцы отличались от жителей Цитадели - они никогда не разрывали связь со своим прошлым. С тем временем, когда каждого ребенка учили держать оборону. Они всегда были настороже. всегда подозревали, всегда держали нос по ветру. Пусть Город и тонул в пороках, алкоголе и разврате, сейчас Кай как никогда сильно был ему благодарен. За школу жизни, за железную волю, за умение постоять за себя, но главное - за умение смотреть в глаза зверю без страха. И не важно, внутри городских стен, или снаружи...

Брюнет не сопротивлялся, когда его волокли наверх. Даже несмотря на то, что ущемленные достоинство и гордость пылали сильнее лесного пожара, Фридлейв прекрасно понимал, что не сможет сбежать. У него скованы руки и ноги, а местность ему все еще абсолютно незнакома. Эффективность побега во многом зависит от знания местности, защитных объектов, количества препятствий и охраны, а охотник никакими из этих данных, к великому сожалению, не располагал. Он прекрасно понимал, что мог бы получить хотя бы часть из них, просто согласившись на сотрудничество. Возможно, тогда его бы не тащили наверх, как мешок картошки, а позволили бы нормально подняться, как дипломату, не пленнику. Сложность заключалась в том, что никаким дипломатом Кай от роду не был. Обладая сердцем бойца, он привык сражаться, но никак не преклонять голову и вылизывать чужие башмаки. Можно было затолкать в задницу гордость и чувство собственного достоинства, но невозможно подавить саму свою суть. Однажды он уже рискнул пойти на подобное, там, в лаборатории, в разговоре с Алисой. И навсегда для себя уяснил - лучше погибнуть, оставшись собой, чем поддаться врагу и прожить свою жизнь с позором. Охотники регулярно гибли на охоте, и каждый раз, покидая родные стены и выходя на зверя, он понимал, что может не вернуться.

Ткань с головы сорвали достаточно резко и неожиданно, чтобы брюнет слегка поморщился - из кромешной темноты он вынырнул в освещенное помещение. И хотя источник этого света не был сильным, юноша все же на мгновение прищурился, фокусируя зрение на своем новом собеседнике. Это, определенно, была уже не Алиса - мужчина, что находился в допросной, был чертовски уродлив. То ли его добивала холера, то ли в бою его бросили как пушечное мясо под стаю собак... Признаться, это не имело сейчас никакого значения. На старом острове хватало калек, медведи да тигры легко превращали человеческое тело в кашу. А если удавалось выжить, то блистать на модном показе было уж точно не суждено. Фридлейв не выразил никакого отвращения. Он не насмехался, не испытывал жалости, но в равной степени не испытывал и страха. Прямой, холодный взгляд был направлен в упор, в глаза местного, и это была далеко не искусственная, наигранная смелость. Не маска, надетая, чтобы кого-то в чем-то убедить. Кай действительно не испытывал ни тени страха, ведь за свою недолгую жизнь он успел повидать существ и пострашнее заморского самоуверенного ублюдка.
- Отвращение. И жалость, - пропустив первый вопрос, уверенно произнес охотник, не мешкая с ответом ни мгновения. Он уже давно понял, какие эмоции у него вызывают местные жители и весь этот город в целом. Пусть пока опыт взаимодействия не был большим, но для того, чтобы сложить впечатление, достаточно и пары знакомств. Не совсем удачных, правда... Но, пожалуй, оно было и к лучшему. К врагам нельзя испытывать и капли положительных эмоций, иначе в самый нужный момент рука дрогнет, и палец не сможет нажать на курок.
- Вот как мы поступим. Ты засовываешь свои вопросы себе же в жопу, и мы переходим к моменту, когда я отказываюсь с тобой сотрудничать. К чему эти формальности и сложности, если можно сразу перейти к тому, что в любом случае неизбежно? Избавь меня от своей дешевой игры в благородство - даже не дослушав длиннющее предложение местного надсмотрщика, практически выплюнул Фридлейв. Он долгие годы проработал в гильдии, и видел, как обходятся с пленниками после того, как получат всю необходимую информацию. В лучшем случае, они постепенно издыхают в своих камерах, внезапно подхватив таинственную болезнь. В худшем, от истощившегося источника информации избавляются открыто, легко выискивая, какие преступления ему еще можно пришить. Пленники представляют ценность до тех пор, пока они хоть что-то знают, но боли и страданий можно избежать только если стереть язык, надраивая пленителям башмаки.

Люди любят унижать других людей, и, как показал недолгий опыт проживания в Цитадели, местные на этом собаку съели. Вот только им чертовски не повезло с добычей. Попадись им в руки обычный горожанин, быть может, управились бы с получением сведений намного быстрее. Охотники иначе относились к боли. Выходя один на один со зверем, ты никогда не должен испытывать страх. Животные чувствуют его лучше любого урода в фуражке, и атакуют. Гильдийцы всегда шагали в ногу с опасностью и болью. Они росли, всматриваясь в глаза смертоносных хищников чаще, чем в глаза родных и близких. Они сражались с теми, кто не знает законов и бьется без правил. С теми, в ком горит первобытный дикий огонь, гораздо более древний, чем сам человек. И сейчас, смотря в глаза этого странного мужчины, Кай видел перед собой очередного зверя. Гораздо более изощренного и умного, но лишенного той прыти и духа, который несет в себе житель диких земель. И если уж и был охотник благодарен за что-то старому острову, так это за школу жизни, за железную волю, за умение постоять за себя, но главное - за умение смотреть в глаза зверю без страха. И не важно, внутри городских стен, или снаружи...

+7

5

Вот, передо мной – узник, инородец, пришлец с моря, мой новый воспитанник.
Мы начинаем наш незримый поединок, наш диалог.

Вот, я принимаю первый удар. С безмолвным достоинством, без трепета и страха, встречаю взгляд, изостренный как лезвие клинка.
«Проверяет меня на устойчивость, на умение держать оборону. Выискивает слабину, хе-хе.»
«Неплохо… очень даже неплохо…»

Не отводя взора, едва различимо кривлю рот в подобии горькой усмешки, и коротко киваю. Удостаиваю молчаливого уважения его попытку противостоять. Я не питаю иллюзий сострадательности, мои глаза не застит обманчивый сумрак высокомерия, а потому я отчетливо вижу, с кем имею дело, и даю инородцу понять – я его оценил, приметил, запомнил. Это хорошо. Теперь он вряд ли затеряется в безликой толпе прочих пленных, и, быть может, со временем пойдет чуть дальше, чем остальные.
Вместе с тем приметил я и крепость его нутра, обозначил для себя его зримый контур. А вот это плохо. Потому что разговор нам отныне предстоит куда более серьезный и обстоятельный.
Я молчаливо признаю его силу, но не уподобляю как равного себе. Ибо я – хранитель порядка, полнородный сын дискордийских земель, и это добавляет мне неоспоримой весомости. Под защитой стен Цитадели я нахожусь в своем праве. Пришлецу, приплывшему издалека, лишенному дома и преемственности, тут нечего мне противопоставить. Здесь между нами простирается пропасть.
Признаюсь, не покривив душой – мне пришлись по нраву и это отчаянное усилие и брошенный мне вызов. Редко кто из пойманных в ловушку тюремных стен решается поднять голову и устремить свой взор в глаза Смотрителя – потому что боятся увидеть в них неотвратимое приближение уготованной им доли.
Иные не способны на сопротивление вовсе – и ломаются еще раньше, чем за их спинами успевает затвориться дверь камеры. Ломаются раньше, чем к ним прикоснешься. В подобных нет ни отчетливой формы, ни величия духа.
— Отвращение. И жалость.
«…ах, вот ты мне и открылся. Промах!»
- Ты меня разочаровал. Глубоко разочаровал, — легкая улыбка чуть явственней взыгрывает на моих губах, слегка приобнажая щербатые клыки, — И, говоря по правде, мне это не нравится.
… и дело сейчас вовсе не в оскорблении того, чему я отдал свое сердце и душу, хотя ранее мне доводилось лишать жизни и за меньшую дерзость.
Самоуверенность – слепое пятно, которое имеет свойство стремительно шириться. И в которое не преминут ударить, если о нем удастся прознать. Жалость и отвращение притупляют бдительность, приучают сражаться небрежно, вполсилы. Рано или поздно и вовсе перестаешь ждать удара.
Презрительная мерка имеет паршивое обыкновение коснеть, не меняясь со временем, а противники – наращивать свою мощь. Кем бы ни был твой враг – необходимо помнить - он опасен, ибо, чувствуя твое превосходство, он будет сражаться с тобой на пределе своих усилий.
Мне казалось, узнику достает разума это осознавать. В противном случае он либо глупец, либо необычайно удачлив. Впрочем, я готов списать эту браваду на юношескую самонадеянность и недостаток жизненного опыта. Побарахтается с мое - хлебнет лиха, выучится, если только не распрощается с жизнью раньше.
Дерзость понуждает его жаждать гибели - будто смерть сможет возвысить его и над собственным заключением, и над палачами. Ошибочное уверение. Впрочем, не будь у меня четкого воспрещения – инородца бы уже не смогли отыскать среди живых.
А до поры моя рука, занесенная для смертельного удара, не найдет себе цели - покуда его жизнь уберегает слово тех, кто властен и над моей жизнью…
Смерти боятся те, кто страшится потери. Что ему терять, кроме самого себя? Есть вещи страшнее смерти.
Я не увидел ничего нового из того, что он так стремится мне показать. Ничего нового из того, что я уже не видел бы ранее. Над горделиво воздетой головой моего воспитанника реет вполне заурядный штандарт смелости. Быть может, чуть шире его полотно, чуть красочнее орнамент, а древко чуть сильнее утоплено в землю, и тем не менее...
Что же, я посмотрел на него – и больше он мне не интересен. Время основательно приниматься за работу.
Я хочу вернуться в мир, подчиненный порядку и одномерности – мир, который мне знаком и понятен. Чем скорее управлюсь здесь – тем быстрее в моей душе и вокруг меня воцарится вожделенный покой.

Нарочито медленно обхожу пришлеца со спины. Его дерзким словам не под силу сбить мой шаг с привычно налаженного ритма. Сейчас я - очевидность которой ему не удастся избегнуть. Он не сможет от меня защититься – а потому беспомощно дразнит словами.
«Противостояние заранее лишено смысла. Не навязывай мне своих правил – они не возымеют надо мной власти. Что мне твоя справедливость, что мне твои слова – колебание воздуха, тщетное возмущение гнойной раны? Я пришел исцелить ее, а не искать соглашений с болезнью.»
Оставь рану недолеченной – и, рано или поздно, все тело окажется во власти мора. Этот один – всего лишь предтеча грозящей нам всем беды.
Я усмиряю тихое негодование, и продолжаю исправно выполнять свою работу.
«Ты прав, считая, что уступки и ветер слов не избавят тебя от боли. И ты ошибаешься, думая, что сейчас мне взаправду необходимо твое сотрудничество. Для меня это не самоцель, а лишь способ рассмотреть тебя поближе, осознать, с какой стороны лучше взяться за порученное мне дело.
Созидание жестоко. Преображение болезненно. Когда я придам тебе нужную форму – ты пойдешь на сотрудничество добровольно, потому что это станет твоим новым смыслом. Путем, на который я поставлю тебя. Повязанный воедино с Цитаделью, ты и сам уже не сможешь поступить иначе.
Я придумаю тебе новую жизнь, исполненную молчаливой покорности.
Зароню в опустевшую, очищенную почву зерно – и росток уклада, со временем набирая силу, обживет твое тело и душу. Тогда ты сам преклонишься перед верховодящей мощью, которая однажды воздвигла Цитадель…»

Я вышагиваю по окружности, неотрывно вглядываясь в обличие инородца. Так скульптор примеривается к плотности камня – а после удар за ударом рождает в нем новые черты.
Я остро ощущаю его сердце – маленький, налитый храбростью рубин.
Превосходный материал. Твердый в своем непокорстве, однажды он будет служить нам с той же неколебимой твердостью. Сможет сохранить единожды приданную ему форму, не расползаясь на тщету и слизь пустых сомнений. Его не нужно будет подновлять со временем…
Ведь может случиться и так, что взращенные мною корни не будут крепки. Тогда залогом порядка станет надлежащее воспитание - почтение к смирению и понуждениям закона. Смысл и ценность человеческого повиновения в том, что за него уплачено кровью и потом. Не решится нарушить закон тот, кто памятует, какой ценой был ему привит стройный уклад режима.
«Перенесенная ныне боль убережет тебя от боли в дальнейшем. Ты запомнишь преподанный тебе урок – и не захочешь пройти через это еще раз, я тебе обещаю…»
Что же, приступим…
Я ищу труда на пределе возможного. Ибо по-настоящему силен лишь тот, кто неустанно упражняет свою силу. Что смогу развить в себе, раз за разом погружая руки лишь в податливую глину?
Твердость нрава нового воспитанника – достойный вызов для меня самого.
Хочу проверить, насколько крепки его кости. Не тела – нет. С этими, при желании, я управлюсь играючи. Я желаю понять, так ли прочна кость его воли, что крепит шею, не позволяя голове склониться перед угнетением.
Протягиваю руку, стискиваю пальцами его плечо, ощутимо – но не до боли. Для боли пока не приспело время. Упругий нажим заскорузлых пальцев тянет узника к земле, пытается поставить на колени.
Краем мысли отмечаю его запах. Инородец необычайно пахнет смертью и зверем.
«Зверовал, значит. Охотник, да?»
Охотник меня не боится. И бояться не будет. У его ремесла есть свои непреложные истины. Выходя на дичь, он не думает о жизни, но помнит о смерти.
Мое же ремесло имеет свою истину – влага точит камень. Так или иначе - любая смелость, любое нутро однажды износятся в лохмотья. Вопрос лишь во времени и приложенном усилии.

...И все же, дерзость, какой бы она ни была, не должна оставаться без должного воздаяния. А потому я прерываю испытание воли, обращаю ладонь в кулак и отряжаю узнику прямой удар в голову. В силе себя не сдерживаю. Кого другого, кто похлипче, этот выпад, может, и убил бы на месте. Про этого знаю несомненно  – опрокинется, озлобится, но выдержит.
- Язык подбери. Вижу, имеет привычку вываливаться изо рта. И избавь меня от своей показной дерзости, - я великодушно дарую ему еще один шанс проявить благоразумие, - Мы поговорим, так или иначе. Времени у нас предостаточно. Быть может, я бы даже послушал о вашем… Острове, - если хочешь познать человека, измерить глубину его преданности, выяснить, на чем покоятся его устои – попроси его рассказать тебе о доме; о вещах, ставших родными и близкими. Узнай законы мест – и ты узнаешь душу народа.
Если же и в этот раз слова и доводы будут глухи, мне не останется ничего, кроме как искать с ним другой язык...

Отредактировано Таормино (2020-02-18 15:35:56)

+10

6

Кто страшнее - зверь или человек? Этим вопросом на старом острове задавались немногие, да и те редко, ведь большинство, как им казалось, и так знали ответ. Не от людей строились стены вокруг поселения, не для защиты от человеческого влияния обучали бойцов и не людская угроза приходила жителям Острова в ночных кошмарах. Никакая душевная гниль, свойственная двуногим, не пугала народ так, как острые клыки и горящие глаза дикарей, проживавших  за горными хребтами и в непроходимых лесных чащобах. Многие горожане, что провели всю свою жизнь за хлипкими стенами, никогда в жизни не видели ни волков, ни медведей, ни больших кошек. В своих фантазиях они подчас сильно искажали образ своих лохматых соседей, руководствуясь в своих суждениях слепой и порой необоснованной ненавистью. Люди были жестокими, и в этом они были едины со своими злейшими врагами. За свою недолгую жизнь, Кай успел многое повидать. И в обществе людей встречались волки, и в обществе волков знавал людей. Человек, что стоял сейчас перед ним... одновременно походил на зверя и не был им. В его движениях, мимике, взглядах и даже дыхании, не было той необузданной дикости, которой обладали монстры, населявшие земли за пределами городов. Он и сам вряд ли чувствовал это - человеку, что вырос под защитой стен, никогда не понять, чем отличается настоящий боец от того, кто хочет им казаться. Этот мужчина не был ни волком, ни медведем, ни диким котом, ни даже зайцем, который сражается за свою жизнь изо дня в день. Он был собакой. Псиной, в глазах которой читалась безропотная и непоколебимая преданность этой помойке. Такая же преданность читалась в глазах тех, кто работал в лаборатории - они служили этому режиму с практически рабской покорностью, вот только Кай пока так и не смог понять, что именно руководило этими людьми - любовь, рожденная из искренней привязанности, или любовь, навязанная страхом и болью? И хотя в бытие собакой не было ничего плохого и зазорного, важно было помнить, что волка они загнать могут только группой.

Наверное, было несколько высокомерно считать себя тем самым волком, но Кай никогда не отличался скромностью.  Волков он знавал ближе, чем некоторых людей, и повадками зачастую действительно походил скорее на звереныша, чем на человека. Его новый куратор мог быть сколько угодно грозным, говорить какие угодно речи, шантажировать, брать на "слабо" или демонстрировать свое превосходство, но никакие стены не воспитают человека так, как воспитывает его дикая природа. Сейчас Фридлейв находился на чужой территории, на которой бороться и выживать он не привык, но если преимущество за местом действия и было на стороне пленителя, то знания и навыки уравнивали их даже в рамках этих обстоятельств. В отличие от этого мужчины, который хоть что-то из себя представлял только здесь, в рамках своего ограниченного тюрьмой мира, Кай привык к переменам и был значительно пластичнее. Свои преимущества он сразу подметил, достаточно было взглянуть на поведение противника, на поступь его шагов, вслушаться в его дыхание, взглянуть в глаза - даже частота моргания выдавала в нем абсолютного дилетанта, который способен только чесать языком и трясти пушкой. Бесполезная псина, такая даже зайца не загонит. На старом острове были существа и пострашнее. Дикие звери - пугалка для новобранцев. Солнечное затмение, извержение вулкана, эпидемии болезней, духи и призраки, неведомые создания - все это было гораздо опаснее людей, скованных рамками собственных обязательств и законами своего племени. Природа не знает ограничений, этим она опасна. И пусть Кай был еще молод, недооценивать его за это было фатальной ошибкой. Опыт и навыки настоящего выживания в рамках кабинета не получишь. Поэтому, услышав слова собеседника о разочаровании, Кай устало вздохнул. Какие же они все тут душные и ограниченные.
- Говоришь так, как будто мне не плевать. Меньше пафоса, меньше. Мне столько рассказывали о величии Цитадели, пока я сидел в лаборатории... И, знаешь, три сарая, да телега с конским дерьмом - тоже не то, что я ожидал в итоге увидеть. Мир полон разочарований, смирись и рожу проще сделай. Вас тут учили нормально разговаривать, или вы все одухотворенные и возвышенные до тошноты, с гнилью в душой, дерьмом в башке, но гордостью в сердце? Хочешь говорить - так говори, чего тебе от меня и от всех нас нужно. Хватит уже дешевого нагнетания.
Кай знал, что играет с огнем. Он, черт возьми, прекрасно знал, что провоцирует этого человека, но он преследовал свою цель и знал, что есть определенный рубеж, до которого он может дойти. Судя по тем экспериментам, которые проводились в лаборатории, переселенцы им все еще были нужны. Из их разговоров Фридлейв понял, что что-то из результатов поставило их в некий ступор, и после этого за ним начали следить еще тщательнее. Ни здесь, ни там, брюнет не отличался покладистостью, а потому мог с чистой совестью продолжать гнуть свою линию поведения. Хоть какое-то развлечение среди этой абсолютной мрачной безнадежности... А ведь еще недавно казалось, что это Город - невиданная помойка, но нет, это место побило рекорд по уровню мрачности и затхлости. Как люди вообще могли улыбаться в этом поселении - загадка.

Почувствовав на своем плече чужую руку, Кай слегка расставил ноги в стороны и выставил одну вперед. Настолько, насколько позволяли оковы. Корпус подался назад. Из такой позиции, если потребуется, он сможет атаковать сразу несколькими способами. Что именно хотел продемонстрировать этим незнакомец? Свое физическое превосходство? До медведя ему явно далеко. Свое психологическое превосходство? С этим охотник готов был поспорить.
- Со спины нападают только шакалы и трусы. Кем из них наречешь себя ты? - усмехнулся Фридлейв, почувствовав, как растет давление на его плечо и корпус. Интуитивно он понимал, чего именно хочет добиться его противник. Поставить оппонента на колени - это так предсказуемо. Кому-то нравится чувствовать свою власть и превосходство через такие простые образы. Старомодное дерьмо. Старомодное и необдуманное. Даже несмотря на то, что ноги сковывала цепь, а руки были связаны за спиной, охотник оставался охотником. Выслеживая добычу, он привык слушать. Вступая в сражение он привык слушать. Слушать и слышать гораздо больше, чем способен услышать обычный человек из города. Это спасало ему жизнь неоднократно. Умение распознавать тончайший звук шороха, умение ловить дыхание противника и подстраиваться под него. Только человек, закаленный в боях, умеет подбирать верный момент. Атаки совершаются на выдохе - этот процесс невозможно контролировать, невозможно обмануть. Это физиология, понимание тела на совершенно ином уровне. Так бьются звери - молча. Без слов, без предупреждений. Им это не нужно, они знают, что будет атака, они это видят и слышат. Дело не только в знаниях - но в опыте и инстинкте бойца, который рождается только за пределами стен.

Стоило Таормино слегка разжать плечо, Кай воспользовался тем, что его руки уже находились за спиной, выгодно связанные между собой жесткими узлами плотной веревки. Она фиксировала кисти почти полностью, но все же позволяла переплести между собой пальцы. Одна нога заведомо была выставлена слегка вперед - хорошая стойка, для атаки. Фридлейву не нужно было время на подготовку, достаточно было долей секунд, чтобы резко сменить опорную конечность, выставить руки назад как копье, пригнуться и сделать один единственный рывок. Он уже оценил рост и габариты противника, прикинул, где находится линия пояса относительно его собственной, а большего было и не нужно. Кай целился в печень. Этот удар не способен был убить противника, но руки, обмотанные плотной веревкой, как булава, могли нанести достаточно сильный удар, чтобы шакал тоже оказался на земле. На стороне Фридлейва был опыт, который позволял выжидать выгодное время для атаки, и молодость вкупе с хорошей физической подготовкой. Они давали скорость. Скорость реакции и скорость тела - единственное сочетание, при котором возможен успех, хотя в своем Кай сомневался. Сейчас он не мог развернуться на полную катушку, а потому вынужден был мириться с тем, что атака может пройти вхолостую. Понять, получилось у него или нет, он не успел - удар в голову буквально оглушил его на несколько секунд, заставив повалиться на землю. Хороший был удар, сильный. Второй удар последовал сразу - упав набок, он приложился головой еще и о землю. Было больно, и Кай против воли зашипел. В ушах гудело, и только собственное дыхание, как гром, сотрясало разум.

Слух восстановился примерно через полминуты, вернулось и ощущение пространства, тактильные ощущения. Кай чувствовал, как по его щеке из носа стекает кровь, но это были мелочи. Сфокусировавшись на своем собеседнике, брюнет одарил его взглядом, в котором отчетливо читалась ненависть, смешанная с холодной дикой злобой. Фридлейв не знал, выживет он или нет, но точно знал, что если выживет - убьет этого человека. Шакалам шакалья смерть.
- О, на нашем острове тебе бы не понравилось, но я бы с удовольствием тебя туда свозил... - медленно произнес охотник, и в голосе его, на сей раз, читалась явная угроза. Кай альтруизмом никогда особо не отличался, особенно по отношению тем, кто этого не заслуживал. Никто из этого города этого не заслуживал - Цитадель должна быть уничтожена полностью, и похоронена в океане. Дипломатия с врагами, что бьют в спину тех, кто не нанес им еще ни одной раны, невозможна. Вся гниль этой структуры отражается в поступках людей, выращенных этой системой. И Таормино только что продемонстрировал ее даже лучше, чем требовалось.

+7

7

Время.
Всему нужно время.
Время необходимо плоду, чтобы созреть; житнице – чтобы наполниться до краев.
Человек нуждается во времени, дабы постичь истину или разувериться в ней окончательно.
Всему отведено свое время, каждому назначен свой собственный срок. Поистине вечно лишь очень немногое, а потому понимаю - упрямство и неуступчивость моего воспитанника – это тоже не навсегда.
Не навсегда, но надолго.
«Будь с ним последователен и терпелив, Теодоре. Не всё сразу, слышишь? Не всё сразу. Дай ему время...» - твердит мне мое чутье. А чутью своему я приучен верить беспрекословно.
Что же... Я готов обождать. Торопиться мне некуда. В допросной время всецело подчинено воле надзирателя, и времени этого всё еще достаточно, чтобы спознаться и поговорить. Я не воспрещаю инородцу задавать вопросы, наоборот, втайне надеюсь на то, что он, наконец-то, решит воспользоваться предоставленной ему возможностью – мне ведь и самому есть, что у него спросить. Хоть и зазорно в этом признаваться, однако любопытство подчас бывает сильнее вражды. А знание порою спасает не хуже припрятанного в рукаве ножа.
Я всё так же хочу знать, с чем имею дело.
«Я хочу знать…»
Надо мною довлеет тень острова, о котором уразуметь-то толком ничего невозможно. Никто на дискордийских берегах, я уверен, не ведал ранее ни о нем, ни о народе, что его населяет. Да и кого из нас когда-либо всерьез заботили другие народы – чужие и далекие, недосягаемо укрытые за пределами купола, и только изредка посылающие нам неясные сигналы обломками своих кораблей?
За давностию лет их существование и вовсе стало казаться нам чем-то призрачным - мановением мечты, цветистой легендой, сказкой для легковерных.
Сказка – ложь, да в ней намек – так говорили мудрые.
Настало время – и все эти однажды позабытые народы единым махом напомнили о себе Дискордии, затерянной в беспредельности.
«Так неправильно, этого не должно быть. Как так получилось, скажи мне, как?»
Из передоверенных мне досье и отчетов о новоприбывших и их землях я узнал мало – и всё больше запутался, продираясь через разноголосый галдёж мудреных фраз. Впрочем, это не слишком меня опечалило. Бумаги да сводки - это только подспорье к делу, не более того. Я не привык легкомысленно полагаться на отголоски эха, сорванного с чужих уст – по опыту знаю, что об одном и том же каждый поведает мне по-своему. Где-то приукрасит, что-то потеряет из виду, сочтя для себя незначительным, но, так или иначе, исказит картину, которую я стремлюсь увидеть во всей своей полноте…
Лгут даже летописные своды, если переписчик не сумел совладать с собственной пристрастностью - а потому мне не следует упускать возможность извлечь необходимые сведения самостоятельно, и непосредственно из первоисточника.
…я должен знать, кто они такие, эти загадочные пасынки далеких берегов. Понимать, на чем строится их жизнь, чтобы суметь уберечь жизнь нашу.
Если для того мне нужно говорить, юлить и выгадывать, поступившись конкретностью действий – ну что же, к этому я готов. С меня не убудет немного помедлить и почесать языком.
- А тебе и не плевать. Иначе бы не огрызался и не упорствовал.
И все-таки удивительно, как по-разному открывается нам суть одинаковых вещей. Я и мой воспитанник - мы следуем несхожими путями, даже находясь в пространстве одной комнаты; противостоим друг другу, рассуждая об очевидном; противоречим на полуслове, говоря об истинах, установленных задолго до нас...
Инородец небрежительным словом поминает величие Цитадели, и я понимаю, что он обманывается, раз берется мудрствовать о том, чего пока еще не в силах постичь. Из упрямства и неприязни он подменяет то, что видит, на то, что желает видеть.
Я не могу об этом умолчать.
- Вот что я тебе скажу. На будущее – вдруг когда пригодится. Чтобы узреть истину, не дроби ее на составные. Не перебирай по частям, минуя главное. Отделяя одно от другого, теряешь связь, за сараями и телегами не замечаешь образ великого города, – говорю степенно и медленно, и слова ищу сильные, весомые - такие, чтобы волей-неволей были они если не поняты, то хотя бы услышаны. Достаточно будет, если удастся заронить в душе пленника смутное сомнение, заставить его задуматься по-иному о мире и стенах, что его окружают. Сознаю, что бросаю ценность истин на ветер, однако надеюсь, что этому ветру окажется под силу колыхнуть полог неблагосклонности, укрывающий глаза чужеземца, - Служение вещей, подчиненное единой цели, стройный порядок, в котором нет места праздности и разброду – то, что ты должен увидеть. И сараи, и телеги, и я сам, и многие другие, подобные мне – части единого промысла. Все мы, так или иначе, служим единому целому – благу Цитадели, питая его собой. Истинное величие – то, что объединяет всех нас, узел, связавший всё воедино. А у узла этого множество воплощений. Любовь к родине, любовь к порядку. К ближнему. К единообразию каждого дня. К жизни. Каждый назовет тебе свое – и все окажутся по-своему правы, – я продолжаю чеканить слог, терзая пальцами плечо воспитанника. Краем глаза вижу, как тот подается вперед, повинуясь нажиму руки, и удивляюсь, как легко покоряется он моему велению. Неужели ошибся я сам, принимая пустую громогласность бравады за нутро, исполненное решимости противостоять? Нет. Я знаю людей, и не мог так легко ошибиться, - Мы живем в одном доме, и читаем величие как страницы открытой книги, но ты – незваный гость, который смотрит со стороны и видит лишь сараи да телеги. Знаешь, почему? Потому что твоя родина – не здесь, и, хоть сто раз тебе об этом скажи да покажи – потому что увидеть тебе мешают ненависть и... что там еще? Ах да, жалость и отвращение.
«…и не спрашивай, что нужно мне самому. Цитадели нет дела до привязанностей или ненависти, она требует от каждого выполнения его долга. Мое желание ничтожно против слова тех, кто правит курс этого корабля. Не мне противостоять их решениям. Будь на то лишь моя воля – истребил бы вас полностью, низвел подчистую. Нам здесь ни к чему целое племя подобных попрошаек. Среди наших светил не сыщется звезды, что укажет вам путь. Не достанется вам ни пяди земли, орошенной нашей кровью. Были времена, мы вырезали ее по куску, выдирали для себя по крупицам – и уж явно не ради того, чтобы когда-то отдариться ею приблудам и паразитам, наползающим с моря...»
Что случилось дальше в тот миг, мне тяжело описать. Поучая воспитанника за очередную дерзость, едва только охолаживаю его ретивую голову ударом, как у самого отнимается дыхание, корчит всего жестокой болью, укрывает тяжкой алой волной.
«Когда только успел? Невероятно...»
Недурно меня саданул, можно сказать – основательно, будто на пару мгновений вышиб душу за пределы мира. Немного б точней и сильнее – и я слег бы на пол наверняка, а так - все же устоял, хоть и перехватило пополам настолько, что ни вдохнуть, ни двинуться, ни разогнуться. Только и смог кое-как опереться ладонями о колени - и еще несколько тягомотных минут беззвучно скалюсь, жмурюсь, содрогаюсь нутром...
«Ты сплоховал. Соберись, Теодоре. Что с тобой происходит?»
«Не теряй концентрации.»

Сплоховал, знаю. За это и поплатился. Слишком уж хочу видеть иноземца покорившимся и сраженным – потому так легко и купился на его уловку.
Нужно взять себя в руки – иначе недалеко до беды.
С прибытием кораблей я стал словно сам не свой. Меня лихорадит от страха - но не перед ними, а перед тем, что знаменует собою их появление. Не к добру колесо времени совершило такой оборот, некоторым событиям не следует повторяться.
История – второе мое ремесло после тюремного. Я умею сличать вехи и выводить закономерности, я приучил себя помнить ошибки и поражения – они мне дороже тем, что учат вернее всякого счастья. Память у меня хорошая – все в себе держит, события давних лет я помню наперечет – и алые буквицы казенных летописей и беглые маргиналии на полях истрепанных книжиц. Я помню о народе, однажды причалившем на кораблях к неведомым землям и знаю, что сталось с народом, который считал эти земли своими.
Я знаю - и Дискордия знает.
Я помню – и Дискордия тоже помнит.

Заботит меня не только былое да грядущее, но и то, что ныне творится со мною самим.
Сопротивление пленника необычайно подогревает кровь: в голове бушует странный мальчишеский азарт - удалой да пьяный, такой же, как и в годы моей юности, когда намять бока соратнику в поединке казалось едва ли не священным долгом.
Я... рад, что испробовал это, и боли своей не стыжусь - позор не тому, кто пропустил удар, а тому, кто ничего для себя не вынес.
И хмельно мне, и тревожно – потому что чужеземец оказался опаснее, чем я мог себе предположить изначально. Не только своей волей, но и выучкой. Он совершает немыслимое за немыслимым, задирает меня умело, распаляет, только вот пока неясно, чего этим добивается.
- Кто кого с ног, тот того и смог, а? Славно держался, ничего не скажешь. Рана за рану – теперь-то мы в расчете. Обменялись… хе-хе... любезностями, - голос предательски сипит, дыхания не хватает даже на простенькую фразу. Надо же. Как бы я не отпирался, а все ж-таки приходится признать – я уже не молод, чтобы принять такой удар и обойтись притом без особых последствий, - Спрашиваешь, что мне нужно? Да вот пытаюсь понять, кой черт вас к нам на Дискордию понесло.
Не человек и не дикарь. Поразительный сплав крайностей. Звереныш с человечьим ликом, и глядит на меня волком - сосредоточенно и яростно. Ищет место, куда бы впиться. Освободи ему руки - убил бы меня, долго не раздумывая. Да только смерти я не боюсь...
Я - тот, кем можно пожертвовать во имя чего-то большего, чем я сам. Пока Цитадель нуждается во мне, я, почитай, бессмертен, и не погибну раньше, чем об этом решат вышестоящие. Я избрал себе этот путь, и от слова своего не отрекаюсь. Если в том настанет нужда - то отправлюсь на верную гибель, и буду знать, что прожил свои годы не зря, истратил дарованное мне время на укрепление наследия, отошедшего новым поколениям.
- Свозил бы? Ага. Ну-ну… - усмехаюсь угрозе, говорю на ходу. Шаг за шагом приволакиваю поближе к пленнику свое ноющее тело, прислоняюсь спиной к стене. Стараюсь дышать глубоко и степенно, выдерживая ритм. Перевожу дух. - Если только на собственном загривке. Несладко вам, видать, на вашем острове жилось, если толпой в океан потянуло. Наугад сюда плыть, да еще через пояс штормов – все равно что добровольно утопнуть. Что ж такого случилось, что погнало вас в воду? Такого, что вы предпочли верную смерть жизни на старых землях?
"Кажется, всерьез удумал меня убить. Но это-то как раз не странно. А странно то, что это меня настолько заботит..."
Моя гибель не ранит мира, который меня сотворил, не подкосит основ порядка. Но уничтожь этот стройный порядок – и я буду убит, даже если останусь жив. Я, и еще сотни, тысячи подобных мне.
Я не боюсь смерти. Боюсь лишь того, что она станет напрасной.
И это - настоящий страх. А все остальное - преодолимые тяготы и тщета обозримых будней...

Отредактировано Таормино (2020-04-23 02:47:13)

+6

8

Цитадель... Ох, как много Кай слышал о ней от надсмотрщиков в лаборатории, которые, будто созданные по одному макету манекены, повторяли одни и те же слова. Друг за другом, с поводом и без. Их глаза горели от искренности, все они верили в каждое свое слово, и чем больше брюнет смотрел на них, тем сильнее понимал, насколько это место гнилое и смрадное, и насколько сильно заблуждаются люди, что его населяют. Кай не верил в идеалы. Не верил в совершенство, не верил в пределы и, чего греха таить, не верил в единую правду. Он верно служил Городу и Гильдии, ставил на кон всё ради безопасности мирного населения, но никогда не возводил Город в абсолют, и никогда не считал его совершенным или великим. Это была помойка, пусть и любимая, но почти никем не восхваляемая. Минусы Города всегда лежали на поверхности, никто их не скрывал и не делал вид, что их не существует. На старый Остров также пребывали люди с большой земли, но никогда Город не подавался им под соусом обожания и восхваления. Он был настоящим. Живым, наполненным самыми разными эмоциями. И люди в нем жили разные, и каждый относился к своему дому по-своему. Жители Цитадели на их фоне были странными. Странными и какими-то... искусственными? Соревнуясь между собой, кто любит этот город больше, они будто пытались кому-то услужить... словно от этого зависели их жизни.

- Я уже слышал все, что ты говоришь. Иными словами, но с тем же смыслом. Вы с рождения на этот город дрочите, да? Похоже, что с рождения... Все, как один, говорите одно и то же. Признайся, за критику Цитадели вам порку розгами устраивают, да? Как-то мне в детстве кукла на глаза попалась - дергаешь за колечко и она как заведенная повторяет "Я у мамы лучше всех!", "Я у мамы лучше всех!". Вот вы на нее похожи. Все до единого, как куклы, в которых вшит одинаковый набор мыслей. Жалкие вы. Как скотина, боготворящая собственный загон. Для того, чтобы это понять, не нужно дробить картину на составные - я смотрю на нее впервые. Трезво, без оглядки на привязанность. Я могу себе это позволить, и ты, ублюдок, не можешь отнять у меня это право. Сколько бы не бил и не пытался. Ваша хваленая Цитадель не может быть ни великой, ни притягательной, ибо город создают не сараи, а люди. А люди у вас - дерьмо шакалье, и ты это уже доказал.
Принципы. Принципы и гордость не позволят Фридлейву спокойно говорить с человеком, который совершил, по его мнению, одно из трех самых страшных боевых преступлений. Причем легко так совершил, без особой прелюдии и раздумий, будто такие вещи здесь были в порядке вещей. Попытка поставить на колени - дешевая попытка почувствовать мнимое превосходство, на доли мгновений ощутить себя выше, сильнее, лучше. Попытка почесать свое самолюбие и гордыню засчитана, реализация - на двоечку. Таормино ничего не стоил. Слабый и мерзкий, способный удовлетворить свои низменные самодовольные потребности лишь через унижение другого. Старый больной фетишист, которому, видимо, доставляет удовольствие вид оппонента, стоящего на коленях. А Каю... Каю доставлял удовольствие вид оппонента с пулей в черепе. Меньше пафоса, больше практичности. И если у надсмотрщика не получилось до конца реализовать свои влажные фантазии, то Фридлейв позаботится о том, чтобы картинка из его головы была воплощена в реальность с точностью до мельчайших деталей.

- Ты ждешь от меня задушевный рассказ о моем доме, после того, как ударил в спину? Теория о том, что вам при рождении путают местами голову и жопу находит все больше и больше подтверждений... Забавные вы, конечно. Говорите забавно, судите забавно, дипломатия у вас забавная... Сначала мы, значит, вас в клетку посадим, потом газом отравим, посадим вас в клетки еще раз, пару раз ударим для закрепления материала, а потом будем спокойно разговаривать о мире и задавать вопросы. Сложно объяснить мрази, что она мразь, я уже не знаю, как до тебя донести простую истину... Мы пришли к вам без желания навредить, без амбиций вас завоевать или что вы там еще придумали... А вы... Такие великие, справедливые и совершенные, не хотите признавать, что обосрались. Вкусно? Тебе будет вкусно, я уверен. Какое бы дерьмо не выкинуло твое руководство - ты будешь покорно облизывать и просить добавки. Никакого диалога, никаких историй - не после того, как ты показал всю свою хваленую Цитадель как оплот крыс и плешивых гиен. Ты же, вроде как, лицом сейчас работать должен, раз уж вам интересно, зачем мы сюда приплыли. Представлять свое совершенное общество. Получилось самооценку поставить атакой в спину на безоружного? Честь и хвала Цитадели, ты у мамы лучше всех! Лижи усерднее, - с самого первого произнесенного слова, Кай был готов к удару. Как и готов к тому, что его слова станут поводом для усмешки или самодовольства со стороны надзирателя. Подобное он уже видел в Городе, когда Гильдия пытала прибывших с большой земли, чем доказала свою полную аморальность. Посмеяться над чужим мнением - самый дешевый способ показать такое же дешевое превосходство и "недалекость" собеседника. Цитадель дискредитировала себя окончательно, своими решениями, своими поступками. А этот человек, кем бы он себя не считал, был самой дешевой куклой в этой фракции.

+4

9

Злословие. Этого яда наелся я еще в юности – так, что в душу больше не лезет. Не трогает. Не пронимает, как должно бы. Хула и издевки уже давно не причиняют мне ущерба – ну, разве что только последние крупицы добротолюбия еще выветриваются из натуры ветром особо жестоких слов. Но таких, к добру это или к худу, наберется не так уж и много, а значит и доброта моя продержится еще какое-то время, прежде чем угаснуть однажды безо всякого к ней возврата.   
Слова, слова… я устал от слов.
Узник утомляет меня своей бравадой. Всего в нем мне кажется слишком много. Я пресытился им, этой его пылкостью, этим безрассудством, этим упрямством, и теперь как никогда прежде нуждаюсь в одиночестве и безмолвии.
Довольно с нас обоих. Настало время подводить итоги.
Вызнал я мало, это действительно так, зато понять смог неизмеримо большее.
«Молодой и целый, хотя и с придурью. Устроен крепко, очень крепко. Слишком велик гордыней. Рассудок и сердце его спят, убаюканные самодовольством, яростью и презрением. Ах ты, чудо человеческого духа…»
Не просто пленник, а пленник собственных слов. Все говорит и говорит, не умолкая, но лишь подтверждает своими нападками мою правоту - ибо человеку привычно попирать только то, что еще весомо.
Напрасно я раскидывал силки, стремясь зачаровать инородца красотой и могуществом города - он не сумеет почтить эти добродетели, пока не напитает их величие кровью собственного сердца. Для него это всего лишь слова, не отягощенные смыслом – покуда он сам не почует, сколь многое за ними сокрыто.
Воспитанник отказывается от моих слов из неприязни, но, так или иначе, он их услышал. Этого пока достаточно.
Нельзя хотеть, чтобы человек сменился за один день. Требовать, дабы он немедленно что-то понял. Впрочем, кое-что мне все-таки удалось.
Стремясь сотворить из живого сырья подобие человека, я сотворил себе врага. Ожесточил его. Направил к цели. Я узнал его гордыню, его нрав. Теперь же узнаю, как он ненавидит. Со смирением я принимаю неизбежность нашей вражды – сама жизнь диктует узнику ненавидеть тюремщика и все его принуждения, это естественный ход вещей. С этим я согласен. Знаю, на что иду, и ни о чем не жалею. Куда хуже было бы, останься он равнодушен.
Для себя решаю, что буду приглядывать за ним, даже если он вдруг убудет в чужое владение. Мысленно устанавливаю задачу: подумать, что делать дальше.
Сдается мне, это всего лишь начало…
- …я у мамы лучше всех… я у мамы лучше всех, - одними губами касаюсь каждого произнесенного воспитанником слова, повторяю эхом и усмехаюсь. Сам себе усмехаюсь - никогда я не был ни первым, ни лучшим. И уже давно не тешу себя мальчишескими иллюзиями о собственной значимости. С годами жизнь учит очевидному: необязательно быть первым, чтобы быть на своем месте. - Видел бы ты взаправду самых лучших из нас…
Вздыхаю.
Усталость все туже наворачивает аспидные кольца вокруг позвоночника, внутри все злее плещется и подрагивает недовольство.
Откуда-то ощутимо дохнуло холодом. Запоздало понимаю, что холод этот пришел от сердца. Сквозь полотно рубахи мне сызнова становится зябко. Где-то в потрохах опять заворочалась упрямая боль – та, которой нагладил меня мой ослушник. Что-то упорно починает тянуть и царапаться где-то там, у самого сердца, колоть в груди, словно резцом проходиться по старым ранам. Дурное предчувствие. Нехорошо это.
Шарюсь рукой по карманам, закуриваю с какой-то судорожной поспешностью – в попытке огородиться от подступающего к голове хаоса. Дым да горечь разгонят маяту и тревогу, пока те не завладели мною настолько, что их уж ничем не удастся изгнать.
Неясная тоска распирает грудь, застывает в глотке табачным дымом, клубится сизыми завитками в уголках приоткрытого рта, тяжелая и живая – живее, чем ныне я сам.
- …я смотрю на нее впервые. Трезво, без оглядки на привязанность. Я могу себе это позволить, и ты, ублюдок, не можешь отнять у меня это право.
- Ну… это отнять я как раз-таки могу, – блефую напропалую, удивительно ровным голосом, так, будто и в самом деле имею право изувечить мерзавца прямо здесь и сейчас. Делов-то: сграбастать пятерней за волосы да хорошенько присунуть под каждое веко уголек или горящую табачную скрутку, – но только пока не буду.
От жгучего дыма лукаво щурюсь, скалюсь в ухмылке, чую, как под напругой расходится по краям рана на верхней губе. Машинально слизываю проступившую алую юшку, смазываю одеревенелую пасть слюною и кровью, - и качусь по уже накатанной, тихонько поперхиваясь сизой горечью между словами.
- А люди у вас — дерьмо шакалье, и ты это уже доказал.
- Кто не знает жизни – не разглядит человека, – бесстрастно бросаю между строк, так, словно разговариваю с самим собой. Вслушиваюсь дальше.
- Забавные вы, конечно. Говорите забавно, судите забавно, дипломатия у вас забавная...
"Всё одно, все об одном..."
Надчеловеческим усилием скрепляю изрядно поизносившееся терпение. Не даю воли накалившимся чувствам, с виду остаюсь все так же невозмутим и серьезен. Так, как и полагается служивому человеку. И глаза мои холодны, как и раньше. В глубине этих глаз отражается не тоска, не усталость, не обида, – только величие Цитадели.
- Да и ты тоже, как погляжу, забавный. И, поди ж ты, с принципами. Дерьма в голове столько, что за пару раз точно не выбьешь. Ну да ничего, и не таких в оборот брали. Так вот слушай еще разок. Проясню тебе взгляд, если ты до сих пор кой-чего не заметил. Ты уже не на острове. И обратный путь из Цитадели тебе заказан. Так что выбор у тебя, в общем-то, невелик. Либо и дальше ломать из себя народного героя, либо смириться и стать, наконец, полезным. Иначе жизнь твоя окажется что детская рубашка - коротка и изгажена, - подхожу ближе, неприцельно, но нарочно стряхиваю пепел прямиком в сторону воспитанника, - Не затем же ты сквозь море спасался, чтобы кончиться здесь с пулей во лбу? Во втором случае у тебя есть еще хоть какие-то шансы окончить дни мало-мальски достойно. Расписывать, что ждет тебя, да и всех вас, если на то пошло, в случае неповиновения я не стану – трудяги в белых халатах наверняка сделали это весьма и весьма доходчиво, – заплетаю слог за слогом, а сам уже соскребаю со стола так и не пригодившиеся документы, - Я у мамы лучше всех, говоришь? А ты у мамы блудный сын. Так что мы тебя тут чуть-чуть повоспитываем, чтобы мамку-то лишний раз не расстраивал. И в угол поставим, и порку розгами выпишем, - у каждого из нас от рождения две матери – та, что творит нам жизнь, и та, великая, magna mater, что сотворяет нас самих, наполняя дарованную жизнь смыслом. Если внимательно поглядеть, окажется, что все мы – те же дети, босоногие отпрыски, ревностно оберегающие собственных матерей. Но инородцу ведь разве такое объяснишь? Разве сможешь истолковать непреложные истины тому, кто подменяет действительное на желаемое? Кто лицо человеческое почитает шакальей пастью? Тому, кто раз за разом придумывает все новую и новую причину солгать самому себе?
«Не сегодня, Теодоре, не сегодня. Не трать себя понапрасну. Огонь слепой ярости сожжет все твои доводы.»
- Кое-что переменилось навсегда. Советую поразмыслить об этом на досуге, – никогда не подумал бы, что этот краткий разговор откликнется во мне настолько утомительно.
«Что поделать. Год за годом врастаю корнями в свое угрюмое одиночество, и вот, кажется, уже добрался до той черты, за которой любая беседа дается с трудом.»
- Устал я от тебя. Допрос окончен.
Плетусь к двери, и, оглядываясь напоследок, неспешно скребу ключом в замке. Отпираю затвор, кличу жестом моих дневальных.
Покуда протискиваюсь меж ними, нашептываю последние указания, мол, мешок на голову, немного поплутать для безопасности, водворить на положенное место, а после – зайдите-ка оба ко мне, есть с вами кое о чем перемолвиться. 
Как бы кто не упрямился, кто бы чего не говорил, да только тюремщики – самое сильное и упорное людское племя. Терпения и последовательности им не занимать, да и знаний о человечьей натуре тоже – так я считаю. Измордованный пару раз до полусмерти становится удивительно покладист, когда дело доходит до разговора; несколько полос кожи, счесанной с ребер, любого сделают до изумления податливым.
Не существует неуязвимых, у каждого есть предел.
И иногда цена этого предела – пара-тройка надлежаще оформленных дозволений. На особенные меры воздействия.
Ну что же. Надеюсь, в скором времени мне удастся это уладить.

Вышагиваю из допросной, едва не уцепившись покалеченной ногой за порог. Чувствую, как переступаю во внятный душе порядок. Озираюсь с каким-то радостным изумлением – словно все вокруг себя сейчас вижу впервые; торопливо доцеживаю из самокрутки последнюю горечь. Тянет жить и трудиться на славу. Или остановиться и замереть. Вбирать глубоко в нутро и этот день, и этот тюремный сумрак, и всю эту разноголосицу караульных.
Какое удивительное по своей сути слово – привязанность. Связь. Кровью от крови со всем и каждым здесь, в Цитадели; с тем, кого даже не знаешь в лицо. Накрепко спаянный с другими в одно необъятное, монолитное «мы», весь я не умру, даже когда настанет пора погибать.

Напитанный этим единством, чувствуешь себя сильным - кем бы ты ни был.

Подхваченный налетевшим задором, расправляю затекшие плечи, неуклюже вышагиваю по коридору, насвистывая что-то себе под нос. Тяжелые сапоги гулко отстукивают ритм по каменным плитам. Кой-где среди балясин, разгоняя тень, лениво плещется тусклое солнце. Вскидываю голову, подставляя неяркому свету щербатые клыки с черным налетом табачной смолки.
Ноги сами ведут меня прямиком к кабинету.
По пути привычно нахватываю в руки бумажную волокиту. Особенно бережно докладываю в накопленный ворох чужие отчеты и конверт, пришедший из лаборатории.
Кругом постепенно воцаряется привычная сердцу жизнь - отлаженная и одномерная. Идущая своим чередом.
Как-то же надо жить, а? Пусть даже и так.
Как-то же надо.

--->> Вне игры

Отредактировано Таормино (2020-06-24 16:33:04)

+4

10

Как же все-таки жалко выглядел этот мужчина, справедливо полагавший, что смерть - это что-то, ради чего Фридлейв готов был поскупиться собственными принципами... Он не раз ставил их выше собственной безопасности. Знал, что может погибнуть, спасая Вольку из ледяной ямы - и полез. Знал, что может погибнуть в экспедиции к источнику радиации - и пошел. Знал, что может погибнуть на виселице, выпустив плененную волчицу - и выпустил. Раз за разом, из года в год, он шел на риск, в полной мере осознавая, что это может быть последним решением в его жизни, но принципы всегда стояли выше. Принципы и чувство справедливости. Каким бы сложным не было задание, сколько бы врагов не попадалось в диких лесах... Таормино не дано было этого понять. Гнул свою линию, рассказывал о пользе для общества, о достойной кончине... Смешно слушать.
- Предать самого себя, прогнувшись, под страхом смерти, под чуждые мне идеалы, и работая на тех, кого я ненавижу всей душой и сердцем... Это ты называешь достойной жизнью? От жизни в таком существовании остается немногое - возможность жрать, спать и срать, зато еще лет тридцать. Мне плевать, где я. На острове, или не на острове, я остаюсь собой и там, и здесь, можешь хоть из кожи вон вылезти и залезть обратно. Отказываться от того, что делает меня собой, ради того, чтобы батрачить на ваше убогое племя... нет худшего преступления, чем продать самого себя. А ты предлагаешь мне себя продать за еду и воду. Став для вас полезным, прогнувшись под ваши правила, приняв как данность то, что происходит сейчас, я и так умру. Может быть, не физически, но жизнь, которую ты предлагаешь, хуже, чем настоящая смерть. За смертью нет ничего - только пустота бесконечного небытия. А за той жизнью, которую ведешь ты и насаждаешь мне - стыд и позор до самой кончины, а по итогу все то же небытие, все та же пустота. Покажи мне человека, который согласится стать вашей послушной шавкой и сдохнуть у ваших ног за корку гнилого хлеба, только ради того, чтобы протянуть на десяток лет больше и точно так же сдохнуть, пройдя семь кругов унижений? Дурак ты, дурак и трус, если веришь во все то говно, что сейчас изрыгаешь, за свою корку гнилого хлеба. Я свободен в своем выборе, у меня нет ни хозяев, ни господ, а ты скован своей великолепной жизнью по рукам и ногам, как я кандалами. Только вот кандалы на мне всего несколько недель, а ты в них как жил всю жизнь, так и сдохнешь. И до последнего вздоха будешь повторять, как мантру, сказки о величии Цитадели. Ибо если забудешь лишний раз ее похвалить - тебе твои же товарищи подарят пулю в лоб, жалкое ты создание.
Казалось, эмоции у Кая, впервые за долгое время, улеглись. Он выпустил пар, и прекрасно знал, что никакими рассуждениями все равно не сможет донести свою мысль до этого странного деда. Он никогда не поймет никого из переселенцев, ибо сам не ведал никакой свободы и не знает, что в мире есть вещи гораздо более ценные, чем жизнь. Жизнь имеет для человека ценность, если ее хочется прожить. Если она не обременяет, не стоит костью в горле. Доведенный до крайности человек, отказавшийся от самого себя, ненавидящий себя за слабость, а окружающих за то, что они с ним совершили, перестает ценить жизнь. Быть полезным для Цитадели - то же самое, что прогнуться под злейшего врага. Терпеть от него унижения и побои, утратить любое самоуважение, утратить свои собственные мечты и цели, свое мнение, свою свободу. В такой жизни нет никакого смысла, это череда бесконечных душевных страданий, которые неизменно кончатся там же, в земле, где кончается жизнь того, кто сохранил свое лицо до последнего. Кай собирался идти по второму пути, и даже лезвие у самого горла не заставит его принять ту жизнь, которую так ценит тюремщик. Пустую. Он загнан в своих суждениях, как в этих четырех стенах, и никогда даже не чувствовал тот вкус чистой свободы, когда ты действительно волен решать, как ты хочешь жить и как ты хочешь умирать.
На дальнейшие реплики Фридлейв уже не отвечал, Таормино был... чертовски скучным. Чертовски скучным дилетантом, упустившим все шансы в чем-то убедить своего подопечного. У Кая был пример того, как подобные допросы вел и развивал Город. Приезжих, таких как Марго, там не любили, но все они так или иначе интегрировались в новую жизненную среду. Добровольно. Они становились полезными, они любили Город, защищали его и готовы были работать на то, чтобы сделать его еще лучше. Агрессивное насаждение своей политики приводит лишь к агрессивной защите, почти как охота. Зажатый в угол зверь, даже самый, на первый взгляд, безобидный, сражается за свою жизнь с яростью, которая может быть совершенно для него не свойственной или в разы более сильной, чем обычно. Таормино пошел по пути такого охотника-дилетанта, загнав в угол и заставив огрызаться того, кого мог подманить к себе тысячей других способов. Фридлейв был любопытным, и, будь тюремщик хоть капельку проницательнее, он бы понял, что физическое давление - худший из сотен вариантов, которые можно было выбрать. Но даже выбрав его, он совершил вторую ошибку, не попытавшись поддержать вспыхнувший огонь. Человек на эмоциях способен на самые нетипичные для себя решения, но мужчина просто молча дымил, позволяя охотнику выпустить весь свой гнев и вернуть трезвость мысли. Вторая ошибка. Сейчас, подсчитывая эти кочки, о которые раз за разом спотыкался Таормино, Кай только больше и больше склонялся к мысли, что Цитадель сама не понимает, чего она хочет, назначая тюремщиком того, чей единственный навык - необдуманно махать кулаками. Даже ребята из лаборатории разбирались в психологии людей на порядок лучше, этот же и яйца выеденного не стоил.
- С таким подходом к работе тебе бы кроликов дрессировать, ибо тебя даже собаки всерьез не воспримут, - бросил своему надзирателю напоследок Фридлейв, прежде чем их пути с Таормино, наконец-то, разошлись. Оказаться в камере и просто побыть наедине было сейчас намного более ценно и приятно, нежели вести заведомо тупиковый разговор с человеком, который дальше трех сараев мира не видел.

--->> Вне игры

+1

11

Квест Кая и Таормино объявляется завершенным, однако считается проваленным ввиду того, что никаких соглашений между персонажами так и не было достигнуто. Все персонажи получают 1 балл за этот квест, что позволит им открыть одну ячейку в лотерее или обменять этот балл на очки для межсезонного аукциона.
Персонажи выведены из игры.

Краткий сюжет и итог квеста:
Пленного охотника из числа переселенцев - Кая - доставляют к тюремщику Таормино, дабы тот сумел разузнать как можно больше информации и склонить мальчишку на сторону Цитадели, чтобы через него и других охотников фракция могла воздействовать на незваных гостей Дискордии. К сожалению, разговор между пленником и надзирателем перерастает в мелкую воспитательную потасовку, которая разрушает все те достижения, которых успели достичь в лаборатории, общаясь с Каем и остальными. Фридлейв проникается абсолютной ненавистью к Цитадели и дипломатический путь фракции заходит в тупик.

+1

12

Игровой сезон завершен

0

13

--->> Вне игры

22 сентября, 188 года, 7 часов утра
Игровой сезон «Клятва на крови»

Время в тюремных подземельях текло непредсказуемо - то ускоряясь и переходя на сумасшедший бег, то замедляясь и будто бы замирая на несколько часов. Отсутствие окон не давало отследить восходы и закаты солнца, и Фридлейв очень быстро потерялся в своих ощущениях. Если бы у него сейчас спросили, как долго он уже находится в заточении, он бы не сумел ответить. Раздражала даже не столько сама камера, в которой не было ничего, кроме старой скрипучей раскладушки, да ржавого ведра, сколько однообразие, с которым охотник столкнулся после жизни, наполненной разными событиями. В какой-то момент он усмехнулся, прикинув, что так, наверное, чувствует себя домашний скот, стоя в своих загонах, где все, что он может делать - это жрать, срать и спать, теряясь в закрученных потоках времени. Кай не знал, как долго он спал - один час или двенадцать, но снилось ему практически всегда одно и то же - смерть. Разная смерть, вызывающая разные эмоции. Смерть Дейзо, смерть брата, смерть Мартена и других гильдийцев. Собственная смерть и, самая желанная - смерть тюремщика. Желание уничтожить, истребить, стереть этого человека даже из воспоминаний других людей, было сильнее мыслей о побеге и свободе. Кай просыпался с этой мыслью, с нею и засыпал, придумывая тысячи вариантов, как отнять у человека жизнь, перечеркивая варианты быстрые, безболезненные или достойные, останавливаясь лишь на самых унизительных и жестоких. В последний раз такую сильную ненависть Фридлейв ощущал, когда потерял мать, и желание разорвать виновника на части, затмило все прочие мысли и чувства, превратив юношу в настоящего охотника, готового пройти рубеж жизни и смерти вместе со своей жертвой. Сейчас, кажется, он готов был это повторить, и, судя по всему, готовность брюнета читалась в его глазах, потому что коту, приходившему из раза в раз в подземелья, не нравился взгляд собеседника. Он не говорил этого прямо, но Фридлейв буквально чувствовал, как меняется настроение зверька, стоит их глазам пересечься.

Поначалу, признаться, брюнет не воспринимал все это всерьез и полагал, что у него просто поехала крыша. Он начал слышать голоса, которые невольно соотносил с этим котом, появлявшимся в разное время. Он точно знал, когда приходит и уходит надзиратель, и никогда не попадался никому на глаза, а другие пленники его не выдавали. Кот приходил не только к Фридлейву, но с ним сидел дольше, чем с другими, пытаясь безуспешно вывести на диалог. Кай не был чокнутым, чтобы верить, что кошки могут говорить, но он еще помнил свое обращение в зверя и хорошо знал, что, вероятнее всего, скоро он вынужден будет перестать отрицать очевидное и смириться с тем, что в теле зверя заперт человек. Признать это было непросто - подобные утверждения разрушали и без того хрупкий, подвергшийся чрезмерному влиянию, мир брюнета, ведь это означало, что охотники на юге, вполне возможно, убивают других людей... Так или иначе, выходить с котом на диалог юноша не желал - цену словам местных он уже знал. Никто из них не говорил правду, никто из них не был искренним - все лгали, в разной степени отвратительно. Почему в этот раз что-то должно быть по-другому? Почему на этом пушистом госте что-то должно измениться? Он предлагал свободу, предлагал помощь, но Фридлейв видел между строк очередную ловушку, в которую рисковал угодить. Впрочем, однозначного и категоричного ответа он все еще не давал, размышляя о том, что рано или поздно его достанут и здесь. Сейчас тюремщики были нервными и отвлеченными на неведомые внешние проблемы, но вскоре они доберутся до пленников, и в камере от врагов отделаться явно будет сложнее, чем снаружи. Кай был загнан в угол двумя рискованными решениями - остаться здесь или принять помощь незнакомца, доверившись кому-то в стенах Цитадели. Оба варианта были редкостным дерьмищем, и, впервые за многие годы, брюнет понимал, что ему нужна помощь, совет и подсказка от кого-то по-настоящему близкого и родного. И впервые ощутил, насколько он, на самом деле, одинок.

+3

14

Хищный полумрак и тени за железными прутьями дверей темницы, смешивались, дрожали и извивались по стенам от жадного гудения и пламени факелов. В замкнутом помещении казематов, витал спертый и смрадный запах, а эхо шагов и голосов, словно поглощалось стенами и становилось приглушенней.
- Интересно. - раздался тихий с лёгкой хрипотцой голос и словно из неоткуда, в камере одного из пленных переселенцев, появился достаточно крупный кот. Рассмотреть данного представителя кошачьей породы было сложно в тусклых ответах, что проникли из коридора и доставали в камерах пленных жалкими остатками света факелов. Незваный посетитель в виде желтоглазого и усатого кота, приходил к Каю уже несколько раз, но пленник был молчалив и угрюм, поэтому, не многочисленные вопросы или попытки выйти на диалог, со стороны неизвестного когтистого зверя, остались без ответа.
- Интересно. - щуря яркие глаза, произнёс посетитель.
- Чем отличается упрямство от глупости, а целеустремлённость от идейности? - обвив лапы хвостом, кот помолчал. Снова зверь и пленник некоторое время буравили друг друга изучающим взглядом.
- Ты, Кай, - неизвестный говорил довольно ровно и спокойно, словно констатировал очевидный факт, - остался последним из переселенцев, который не изъявил желания покинуть эти стены. - кот помолчал.
- Оглядись. - яркие жёлтые глаза словно светофорных два пятна полыхнули в темноте, шаря по голым стенам, - Неужели тебе тут нравится и ты готов провести здесь - это слово цитаделец выделил особо, - остаток своих дней? В темноте, смраде, одиночестве ... - поднявшись, кот лениво потянулся.
- Знаешь, что объединяет союзников? Общий враг. - кот понизил голос и без того звучащий тихо и словно бы сдобренный завесой приглушенности.
- Сегодня лучший день для побега, Кай из переселенцев, больше такой возможности может не представится... - кот посмотрел в лицо молодого охотника не мигая, - Всё твои товарищи ждут только тебя и это твой единственный шанс, сам понимаешь, когда они покинут стены этой тюрьмы, ты больше не сможешь уйти отсюда, поэтому, выбирай, у меня не осталось времени на уговоры. Время действовать. - кот замолчал, повёл ушами. Хоть зверь и был уверен в себе, однако то, как он прислушивался и время от времени замирал, говорило о том, что он напряжен и далеко не в игрушки пришёл играть.
- Я не питаю любви к вам, переселенцам. - добавил цитаделец, - но, враг моего врага - мой друг, поэтому я здесь.

[GM-Sam]

Отредактировано Game Master (2020-08-07 03:39:53)

+1

15

пост не учтен системой

Появление кота не стало неожиданностью, а его речь уже не вызывала никакого удивления. Усатый приходил сюда исправно, как часы, и пусть юноша не мог отследить в этой камере время, на подсознательном уровне он чувствовал, что зверь приходит примерно через равные промежутки времени. Незначительные колебания минут, и даже часов, практически не ощущались там, где время, по ощущениям, и вовсе встало. Кот стал эдаким маяком, своего рода, точкой опоры в подсчетах, как полночь на старом круглом циферблате. Его появление означало конец одного дня, и начало нового. Забавно... Раньше Фридлейв считал, что в сутках двадцать четыре часа, а теперь понимал, что сутки можно описать одним местным лохматым ублюдком, и множество секунд, минут и часов воплощаются в одном кошачьем теле. Бредовые мысли, но за время заточения Фридлейв уже успел обдумать столь многое, что перспектива подсчета дней в котах уже не казалась такой безумной. Тем более, мысли о незваном и болтливом госте раз за разом возвращали его к мыслям о Дейзо. Как ни крути, а они не виделись с момента поимки в той пещере, и, некогда прочная связь, сейчас сжимала сердце, как тонкая леска, опутавшая его со всех сторон. Кай волновался о своих подопечных, но вопросы задать было некому. Во всяком случае, раньше.

Кай, на самом деле, не боялся рискнуть. В конце концов, он так или иначе сгниет или погибнет в этой тюрьме, сотрудники у них были те еще шизики, которые живым его отсюда не выпустит. Погибнуть в тюрьме, под монотонные избиения, или, возможно, угодить в ловушку кота и погибнуть в другой подворотне этого огромного, по меркам старого острова, города? Сложный выбор, и смешной. Что в одном случае, что в другом, боль уже казалась неизбежной, а потому не вызывала страха, как любая рутина. И хотя кот уверял, что никакой боли не последует и он просто хочет помочь, верилось в это с трудом, как и в любые хорошие новости из этой дыры. Фридлейв не верил Цитадели, и осуждать за это его не посмел бы никто, ибо причины были, и причины эти оставались весьма существенными. Впрочем, настойчивость усатого все же была достойна отдельной медали от начальства. Модель поведения Цитадели менялась так стремительно, словно верхушка постоянно качалась на абстрактных качелях. От доброй Алисы к жестким лаборантам, затем к агрессивному тюремщику, и в финале - снова к доброму представителю, правда... коту. По закону жанра где-то за словами и действиями миролюбивого зверька скрывается очередной мудак, которого хлебом не корми - дай самоутвердиться. Впрочем, терять брюнету было уже решительно нечего. Здоровье он уже потерял, свободу тоже. Осталась только жизнь, и не все ли равно, кто ее заберет? Здесь-то ему точно не видать долгой и счастливой жизни, а кот, возможно, не врал. Разумется, шансы на это были призрачными, но в тюрьме их не было вовсе, и оттого даже невесомая надежда ощущалась сильнее, чем должна была. В конце концов, он - охотник, и риск был у него в крови. А когда терять уже нечего... сам бог велел.
- Допустим, ты мне не лжешь... Мне нет причин верить тебе, но я могу попытаться, - впервые заговорил брюнет, бросив на своего собеседника равнодушный и безучастный взгляд. Энтузиазмом гильдиец явно не дышал, и особой радости от этого диалога не испытывал.
- Помимо охотников, ваши ребята схватили и других членов нашего отряда. Я никуда не пойду, пока не возьму с тебя слово, что как только мы окажемся по ту сторону решетки, мы освободим наших спутников и лошадей. Раз уж вы тут построили социум из людей и животных, то, наверное, вам не составит труда меня понять.

Кай знал, что находится не в том положении, чтобы ставить условия, но он в принципе находился "не в том положении" для всего, кроме покорного согласия, а это было не в его правилах. Как ни крути, а если эти ребята действительно за них, то им не составит труда согласиться. Он без проблем проникал в камеру внутри тюрьмы, уж в конюшную тем более сможет пробраться. Как минимум, это стало бы хорошим доказательством их искренности - двух зайцев можно было убить одним выстрелом, и Кай был бы не Кай, если бы не попытался выкрутить происходящее себе на пользу. К тому же, если этот блохастый не лжет, освобождение зверей пойдет ему самому и его компании лишь на пользу, ибо гильдийские кони и спутники не просто вьючные звери и домашние плюшевые игрушки, но и хорошие боевые единицы. Чистейшая выгода для всех сторон.

Частицы сам себе начислил

+2

16

- Допустим. - мягко поддакнул кот, сидя все так же, как и минуту  назад в недвижимой грациозной позе, очень внимательно слушая ответную речь пленника, с прищуром окидывая того оценивающим взглядом время от времени, помахивая при этом хвостом.
- Социум людей... - коротко поправил когтистый посетитель, но тут же добавил,
- В большинстве своём. - обозначил расклад приоритетов, но на этом пояснения и закончились.
На долгих пять минут повисла тишина, разбавленная только дыханием говоривших.
- Всё не так просто, Кай из переселенцев, не так просто, как ты думаешь и как бы мне того хотелось. - кот дёрнул ухом, словно прислушиваться к эху затихших где-то в далеке шагов.
- Ваши питомцы, как и спутники, так же как и люди, подверглись изучению, все же раньше ни кто из живых существ не преодолевал защиту и барьер острова. Поэтому, спасение ваших питомцев... Не совсем простое занятие... - произнёс цитаделец.
- Сам понимаешь, за ними, как и за вами, установлен особый контроль и нам было бы куда проще, отправить всех вас - пленных людей, на Золотую косу уже заранее спланированным образом, а весь ваш домашний зверинец... Он существенно усложнит и без того не простую задачу.- кот недовольно фыркнул.
- Однако, сейчас я могу предложить тебе и твоим товарищам, вместе с вашими питомцами временное убежище, сейчас вам нельзя возвращаться в свой лагерь, это опасно для жизни не только вас самих... Это может спровоцировать новую атаку по лагерю переселенцев со стороны Цитадели. - глаза кота недобро сузились, циталелец был явно чем-то недоволен.
-Сейчас не лучшее время для вопросов, Кай из переселенцев и хотя я часть Цитадели, как бы это не звучало странно, но внутри фракции не все так гладко, существуют свои оппозиции, свои "за" и "против", поэтому, ты много чего сможешь узнать, но позже и для сохранения своих близких, тех, что остались на берегу, вам лучше пойти со мной. Это будет в свою очередь гарантом того, что верхушка власти сто раз подумает над тем, уничтожить ли вас всех с лица Дискордии, когда по факту, часть Цитадели покровительствует вам. -  незнакомец снова замолчал, словно давая время пленнику переварить услышанное.
- Просто так вам отдавать ваших спутников не кто не станет, думаю это уже понятно, скорее, их планируют использовать в качестве сравнения с местными представителями тех же пород... А это дело не быстрое, к тому же, от использования ваших питомцев, ни кто ничего не теряет, так сказать. - протянул кот задумчиво.
- Но... Наши желания совпадают, Кай из переселенцев, поэтому... Мы готовы пойти на риск, однако ты тоже должен мне кое что пообещать, а именно - вы, переселенцы, не станете водить дружбы с Цитаделью. - сверкнули словно две луны жёлтые глаза, хвост нервно дёрнулся и замер, впрочем, как и эмоции самого цитадельца.
- Ты ещё не знаешь, Кай Фридлейв, какой он, ваш враг и если тебе не понравилось все то, что ты тут смог увидеть, если вернёшься живым... - кот очень много значительно помолчал, - Сделай все возможное, чтоб переселенцы не имели никаких дел, союзов и договорённостей с таким скользким противником, как Цитадель, Цитадель, которая властвует под знаком солнца, она пожрет вас так искусно и незаметно, превратит в своих слуг так изыскано, что вы и моргнуть не успеете... Держитесь от неё подальше. - посетитель пленника говорил тихо, вкрадчиво, меж тем, уши на макушке животного поворачивались в разные стороны, ловя малейшие звуки, словно циталелец боялся, что их могут услышать.

[Gm - Sam]

Отредактировано Game Master (2020-08-29 14:44:26)

0

17

пост не учтен системой

Разговаривать с котом... Какое же это, по сути своей, сумасшествие, после жизни на старом острове, где грань между человеком и животным была настолько четкой, что модель взаимодействия определялась практически с малолетства, где каждый ребенок узнавал об опасностях животного мира раньше, чем учился ходить. И хотя кошки и собаки жили практически в каждом людском логове, отношения домочадцев к питомцам нельзя было назвать тактичными. Кошек заводили для ловли мышей, собак - для охраны, и, если животное прекращало выполнять свои прямые обязанности, от него избавлялись. Разумеется, так поступали не все, но Городу было далеко до богатств и излишеств цивилизации и содержать животное просто как товарища и друга могли немногие. На их фоне сильно выделялись охотники, которые хоть и имели равный статус с другими горожанами, обладали возможностью выходить за стену и добывать мясо - не самый дешевый ресурс. К тому же, напарники охотников были чем-то большим, чем охранники и ловцы мышей. Цепная собака способна предупредить человека, подать сигнал об опасности, но далеко не каждая способна защитить. Самые громкие псины обычно самые трусливые, а те, кому хватит храбрости, лишены знаний и опыта. Поэтому домашней собаке никогда не сравниться с собакой-охотником, что прошла десятки тестов и проверок перед тем, как оказаться у человека. Дейзо был таким же. Он не был простым котом, он не был питомцем, не был даже другом. Он был чем-то гораздо более ценным - он был товарищем по оружию.

Люди часто называют друзьями первых встречных, но скольким из тех, кого они нарекли этим званием, позволили бы защищать свою спину? Скольким друзьям доверили бы свою жизнь? Сколько из них доверилились бы своему партнеру настолько, чтобы полагаться на него в трудную минуту больше, чем на другого человека? Дейзо значил для Кая больше, чем любой товарищ-человек. Он был дороже переселенцев, дороже отца и, в каком-то смысле, дороже родного брата. Потому что только он никогда не отворачивался, только он всегда принимал и только он, раз за разом, вытаскивал своего хозяина из лап голодной смерти.
- Наш домашний зверинец... - повторил Кай, вкрадчиво, предупреждающе. Так говорят, приставив к горлу нож или уткнувшись в висок дулом заряженного пистолета. - Не смей больше называть зверинцем моих товарищей, иначе я схвачу тебя и впечатаю твою башку в стену до упора, пока через пасть не вытекут крохотные кошачьи мозги. Они не питомцы. Они не зверинец. Они такие же члены моего отряда, что и люди, которые в нем состоят. На равных правах. Без них никто никуда не пойдет.
Кай понимал, что побег, по сути, в его интересах, но унижать того, кто множество раз спасал ему жизнь... он не позволит. Каким бы острым на язык ублюдком не был Фридлейв, он ценил и уважал своих друзей. Подчас больше, чем самого себя. Несмотря на всю свою холодность и отчужденность, Кай хранил и оберегал тех, кто был ему действительно дорог. И знал, что его друзья, как раз формировавшие весь их бравый отряд, никогда не бросят своих напарников в беде и не побегут из плена, оставляя позади тех, кто нуждается в их защите. Во всяком случае, Кай был уверен, что умеет выбирать друзей, ежели они готовы оставить здесь спутников и лошадей - он дважды подумает, прежде чем открывать им спину в следующий раз.

- Не пойми меня неправильно, блохастый, ты гладко стелишь, но верю я тебе не больше, чем ублюдкам, работающим здесь. В конце концов, ты и сам, вполне возможно, работаешь на них. Я не видел, откуда ты приходишь, и я не могу быть уверенным в том, что тебя не подослал ко мне старый урод, с которым мы не так давно плодотворно пообщались. Вы здесь все - профессиональные змеи. Изворотливые и лживые, ты не первый, кто рассказывает мне про благие цели и взаимную выгоду, а мне уже давно не пять лет, чтобы я с аппетитом жрал лапшу, которую вы мне на нос наматываете. Я приму твое предложение, но не потому, что стремлюсь к свободе. В конце концов, я уверен в том, что ты мне нож промеж позвонков вставишь как и все твои коллеги до этого - все это просто вопрос времени. Единственное, что вызывает у меня желание последовать за тобой - любопытство. Перспектива годами гнить в клетке - далеко не вершина моих жизненных амбиций, и если уж ты предашь меня, последние дни моей жизни будут хотя бы интереснее, чем то, что может мне предложить эта клетка. Мне совсем не сложно пообещать тебе, что союза между переселенцами и Цитаделью не будет. Это невозможно и недопустимо. И если это обещание - все, что ты от меня хочешь услышать, ты очень дешево берешь за свои услуги, - на последней фразе, Фридлейв фыркнул и сложил руки на груди. Наверное, после столь затяжного молчания, кошак не ожидает услышать что-то настолько масштабное, но Кай решил сразу расставить все точки над i, обозначив, на каком этапе находятся их взаимоотнощения. Никакого доверия к Цитадели мальчишка не испытывал, а зверек был ее частью, что само по себе противоречило его словам. Он просил не доверять фракции и сам же предлагал довериться ему и решиться на побег. Как непоследовательно... А оттого чертовски любопытно.

Частицы сам себе начислил.

+1

18

После того, как кот закончил свою тихую но довольно информативную речь, в диалог вступила вторая сторона. Не меняя позы, лишь изредка постукивая кончиком хвоста по стылому камерному полу, циталелец не перебивая выслушал довольно длинную, острую на высказывания и выражения, весьма горячую речь пленника, но судя все по той же позе, Кая он не боялся, однако масштаб его запала - оценил.
- Ты конечно молодец, что горишь внутренним огнём высоких порывов, такой запал похвален и ещё ни кому не мешал... - произнёс кот все в той же неспешной и мягкой манере, уже привычным жестом сощурив желтизну ярких глаз,
- И слова твои мне ясны и понятны, но сейчас предлагаю отвлечься от данной темы и перейти к делу, раз уж мы с тобой договорились о цене вопроса. - зверь шумно фыркнул и недовольно забурчал что-то под нос, поскольку попавшая пыль щекотала ноздри, тем самым отвлекла.
- Поскольку спасение ваших питомцев, в планы не входило, надо бы, сам понимаешь, создать новый план. - произнёс кот довольно серьёзно, не удержавшись и потерев нос лапой, чтоб унять зуд.
- Уйти с тобой незаметно, отсюда, было бы проще и безопаснее соответственно изначальной задумке, теперь же, веришь ты мне или нет, но от нашего совместного старания, усилий, знаний, от этого будет зависеть исход предприятия. Если мы не сможем выбраться незаметно и ещё как-то увести с собой без малого четыре крупных копытных и рысь... Думаю, нам ничего весёлого не останется на исход, кроме больших проблем. Поэтому, самое время выкладывать козыри и решать как лучше поступить. - говоря так, циталелец выглядел явно озадаченным и весьма хмурым, все же риск быть пойманными был велик.
- Провести тебя по тюрьме, допустим я смогу, тут риск не так высок, но вот от тюрьмы до построек с животными, и там тоже пол беды еще, однако, в самих постройках, где держат ваших зверей, там довольно людно... Остаётся два вопроса, как туда пройти незаметно и вывести питомцев, ну и ещё, как потом так же незаметно пересечь многолюдный город. Твои предложения, Кай из переселенцев?

[Gm — Sam]

Отредактировано Game Master (2020-09-07 02:16:14)

0

19

пост не учтен системой

В глазах Фридлейва не было ни капли доверия, и свое скептическое отношение ко всей этой затее он даже не пытался скрывать. Подобное вполне могло обидеть кота, что играл роль матери Терезы, пришедшей на помощь нуждающимся, но ключевым в этой мысленной конструкции было слово "играл". Цитадель, как показала практика недолгой жизни здесь, любила играть в какие-то абсурдные и жестокие психологические игры, изначально походившие на дрессировку кнутом и пряником. Одна была проблема в этой схеме - их пряниками вполне можно было убить. Они не кормили ими, но бросались, словно камнями, целясь четко промеж глаз. В этом проклятом городе не было ни одного искреннего человека, ни одного настоящего. Лгали все. Кто-то более искусно, кто-то менее искусно, но масками закрыты были лица каждого. Одни пытались создать образ добродетели и протягивали прошлогодний пряник, о который ломались не зубы, но малейшая надежда и вера в человечность этого общества. Другие сразу брались за кнут, и были не хуже, и не лучше первых. Вторые, пожалуй, были даже честнее. Они не притворялись, не лгали самим себе и окружающим, вели себя словно дикие звери, как и полагается варварам, лишенным культуры и понимания того, что человеческое общение невозможно построить на насилии. Кот явно не принадлежал к этой касте - тоже, небось, член местного союза любителей лживого маскарада. А под маской, наверняка, та же гниль, что и у прочих, приправленная легким флером добродетели. Неужели он действительно надеялся, что Кай просто так возьмет и поверит в то, что его хотят вытащить из клетки и отпустить? После всего, что он видел, слышал и чувствовал в этом мерзком и мрачном городе? Смешно. Меньше всего Фридлейв желал еще раз получить пряником по своей настрадавшейся голове. И хотя рискнуть все же стоило, Кай был намерен до конца диктовать свои условия. Если уж прорываться, то всем составом, а если все это очередная мерказкая ложь... то от диктовки своих условий брюнет ничего не терял и не обретал.

Кот говорил красиво и размеренно, явно пытаясь сбавить градус напряжения и как-то успокоить собеседника, но эмоции, бушевавшие в сердце молодого охотника, сложно было обуздать даже ему самому. Зверь, зажатый в угол, атакует без страха
и сомнений, а кусает больнее, чем тот, которому есть, что терять. Сейчас охотника зажимали в угол и люди, и звери, и обстоятельства, но невозможно воевать на три фронта сразу, а голову склонить не позволят свободолюбие и гордость. Кай не был готов продать свою душу и свободу за миску собачьей еды. Цитадель хотела идти на контакт, но весь их контакт заключался в желании брать, и в полном отсутствии желания что-то давать взамен. Это раздражало, поднимало новые волны гнева, что топили под собой любые размеренные и спокойные, взвешенные мысли. Кай никогда бы не признал, но он был потерян. Потерян в этой ситуации, не понимая, куда податься, чтобы не обжечься в очередной раз. Все это напоминало охотничий круг, в котором жертву окружает десяток собак по периметру, только в роли жертвы сейчас находился тот, кто раньше этими собаками руководил. Не впервой, знакомое чувство. Вот только впервые ситуация зашла настолько далеко, что чужие клыки уже ощущались на своей глотке. Кай огрызался, потому что не мог иначе. Потому что это было единственным оружием, которое у него осталось. Его нрав - последний барьер между врагом и... свободой? Нет, Фридлейв уже давно не верил, что сможет ее обрести. Между врагом и самой своей сутью. Цитадель стремилась подавить и уничтожить то, что ей мешало, раздирая психику изнутри, как бешеная собака. И только агрессия брюнета и его упрямство неприятно кололи этой псине морду, мешая завершить начатое. Кай знал, что ведет себя недружелюбно и знал, что этим, возможно, подписывает себе приговор, но лучшая защита - нападение. И этот закон неприложен, как высший закон природы.

- План... - задумчиво повторил Кай и, хмыкнув, прикрыл глаза. - Моё предложение заключается в следующем: ты освобождаешь меня и помогаешь мне освободить моего кота, а дальше уже я освобождаю оставшихся четвероногих товарищей и предлагаю варианты по пересечению вашего прекрасного города. Идет, кошак?
Пожалуй, именно сейчас стоило поинтересоваться у зверя его именем, но Кая это, признаться, не особо интересовало. Если он не предатель - они обязательно поговорят позднее и Фридлейв с радостью принесет ему извинения за столь фамильярное отношение. А ежели он очередная местная мразь, что куда вероятнее, то даже такого, почти ласкового обращения, этот блохастый не заслуживал. На самом деле, у брюнета действительно был план, как выиащить из передряги их всех. Все, что было нужно - воссоединиться с Дейзо, а дальше в игру вступят уже не пленники, но охотники, обученные не только бездумно стрелять по движущимся мишеням. Этот навык - последнее, что им сегодня пригодится. И хотя сама мысль о том, что этот кот может говорить правду, казалась юноше невозможной, он готов был попробовать. Если это новая, очень изощренная попытка Цитадели проверить его способности, то он сделает всё возможное, чтобы эти уроды на всю жизнь её запомнили.

Частицы сам себе начислил.

+1